Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Если учесть все эти разногласия, отказ Троцкого стать «вице-премьером» становится не столь удивительным. Он не мог, не противореча себе, занять должность, на которой пришлось бы претворять в жизнь экономическую политику, которая, на его взгляд, была лишена стержня, и управлять административным аппаратом, по его мнению, обладавшим врожденными изъянами. Когда летом 1922 года Ленин уговаривал его использовать эту должность для борьбы с бюрократическими злоупотреблениями властью, Троцкий отвечал, что источник наихудших злоупотреблений находится на самом верху партийной иерархии. Он сетовал на то, что Политбюро и Оргбюро недопустимым образом вмешиваются в работу правительства и принимают решения, касающиеся различных наркоматов, не удосужившись проконсультироваться даже с их руководителями. Поэтому тщетно бороться с самоуправством в госаппарате, пока это зло процветает в партии, не встречая сопротивления. Ленин не воспользовался намеком Троцкого. Он полагался на Сталина как на Генерального секретаря партии в не меньшей степени, чем как на главу Рабкрина.

Летом 1922 года возникли новые разногласия по поводу того, как Москва осуществляла контроль за нерусскими республиками и губерниями РСФСР. Большевики гарантировали этим республикам право на самоопределение, которое недвусмысленно подразумевало и право выйти из состава Федерации; эта гарантия была записана в Конституции 1918 года. В то же время они настаивали на строго централизованном управлении и на практике подавляли автономию нерусских республик. Следует напомнить, что еще в начале 1921 года Троцкий протестовал против захвата Грузии, главным сторонником которого был Сталин. Впоследствии Троцкий примирился со свершившимся фактом и даже оправдывал это завоевание в специальной брошюре. Еще позже, весной 1922 года, он промолчал, когда на XI съезде видные большевики обвинили правительство Ленина в забвении принципа самоопределения и восстановлении старой «единой и неделимой» России. Однако вскоре после этого он сам высказал то же обвинение на закрытом заседании Политбюро; поводом для конфликта снова послужила Грузия и действия Сталина в этой республике.

Как нарком по делам национальностей, Сталин только что приказал запретить в Грузии партию меньшевиков. Когда ведущие грузинские большевики — Мдивани и Махарадзе — стали протестовать, он попытался запугать их и заглушить их протесты. Действия Сталина при этом вполне соответствовали общему направлению большевистской политики; если можно запретить меньшевиков в Москве, то почему бы не сделать того же и в Тифлисе? Троцкий одобрял этот запрет в России, но возражал против его распространения на Грузию. Он указывал, что российские меньшевики вследствие своих контрреволюционных настроений дискредитировали себя, а грузинские пока что пользуются широкой народной поддержкой. Это было вполне верно, но такая аргументация сохраняла убедительность лишь в том случае, если бы большевики по-прежнему строили свою власть на основе пролетарской демократии. Троцкий же сам признавал, что большевики в интересах революции имеют право на политическую монополию вне зависимости от того, поддерживает ли их народ, и поэтому его доводы прозвучали несколько натянуто. Лишь один шаг отделял от создания однопартийной системы до преследования тех грузинских большевиков, которые сопротивлялись ей, хотя это был шаг от логики к абсурду. Сталин, пытаясь запугать Мдивани и Махарадзе, впервые подверг репрессиям членов большевистской партии. Кроме того, он серьезно скомпрометировал политику большевиков по отношению к нерусским народностям — ту политику, вдохновителем которой сам являлся и которая своей широтой вызывала у большевиков чувство глубокой гордости.

В ходе самозащиты Мдивани и Махарадзе выступили против ультрацентралистского принципа сталинской политики. Какое право, спрашивали они, имеет московский наркомат принимать решения относительно политической жизни в Тифлисе? Где же самоопределение? Разве это не значит, что малые народности снова загоняются в Российскую империю, «единую и неделимую»? Это были весьма уместные замечания, тем более что одновременно Сталин готовил новую конституцию, носившую куда более централистский характер, чем Конституция 1918 года; права нерусских народностей в ней урезались и сокращались, а Советская Федерация республик преобразовывалась в Советский Союз. Грузины, украинцы и прочие выражали протесты и против этой конституции.

Когда эти протесты прозвучали на Политбюро, Троцкий поддержал их. Сейчас он убедился в опасениях, которые ранее вынуждали его выступать против захвата Грузии. В поведении Сталина он усматривал скандальное и вопиющее злоупотребление властью, которое доводит централизм до опасных крайностей, оскорбляет достоинство нерусских национальностей и дает им понять, что «право на самоопределение» — обман. Сталин и Орджоникидзе подготовили обвинительный акт против Мдивани и Махарадзе, в котором утверждали, что эти «национал-уклонисты» противились введению советских денег в Грузии, отказывались сотрудничать с соседними кавказскими республиками, делиться с ними скудными запасами продовольствия и в целом действовали в духе националистического эгоизма к ущербу для Советской Федерации в целом. Если эти обвинения были правдивыми, подобное поведение членов партии являлось недопустимым. Но Троцкий не верил в истинность обвинений. Ленин и большинство членов Политбюро принимали этот конфликт за семейную ссору между двумя группировками грузинских большевиков и полагали, что для Политбюро самое разумное — согласиться с точкой зрения Сталина. Сталин был экспертом Политбюро по этим вопросам, и Ленин не видел оснований подозревать, что именно Сталин, автор знаменитого трактата «Марксизм и национальный вопрос», этого классического призыва к самоопределению, станет злонамеренно оскорблять национальное достоинство своих соотечественников. Ленину снова казалось, что за поступками Троцкого кроется личная вражда или тот «индивидуализм», который заставлял его идти против Политбюро во многих других случаях. Вернувшись к делам в октябре 1922 года, Ленин первым делом позаботился выразить упрек Мдивани и Махарадзе и поддержать авторитет Сталина.

При изучении этих дискуссий в Политбюро и той роли, которую играл в них Троцкий, поражаешься тому, насколько сам Троцкий изменился всего лишь за год. В первой половине 1922 года он по-прежнему выступает главным образом как сторонник большевистской дисциплины, а во второй половине года уже конфликтует с бывшими единомышленниками. Эта перемена проявляется во многих его заявлениях, но она вырисовывается наиболее ярко, если вспомнить, что в начале года Троцкий от имени Политбюро заклеймил «рабочую оппозицию» перед лицом партии и Коминтерна. К концу же года он сам становится выразителем тех взглядов, которых ранее придерживалась оппозиция (и децисты). Именно «рабочая оппозиция» первой выразила недовольство рядовых большевиков нэпом и говорила о необходимости придать нэпу социалистическую перспективу. Именно «рабочая оппозиция» первой выступила с критикой новой бюрократии, протестуя против злоупотреблений властью и требуя отменить новые привилегии. Именно эта оппозиция и децисты первыми восстали против чрезмерной власти партаппарата и призвали к восстановлению внутрипартийной демократии. Троцкий сперва выразил им резкий упрек, предупредив, что большевики ни в коем случае не должны противопоставлять себя вождям партии, называя себя «мы», а их — «они». Однако в течение 1922 года он, похоже, воспринял большинство их идей и проникся настроениями, которые вынуждали его выступать против