Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

сути, явился одним из первооткрывателей в нашей литературе плодотворной в историософском отношении «темы Колизея», которая стала отчетливо приоритетной и как-то по-особенному интимной в контексте русских размышлений о «Вечном городе».

Юный Иван Тургенев, с детства бредивший античностью (а потом и профессионально изучавший ее в Москве, Петербурге, Берлине) сделал именно ночной Колизей декорацией своей первой, еще полудетской поэмы «Стено» (1834)…[1668]

Когда весной 1839 г. в Рим приехал историк Михаил Погодин, его приятель Николай Гоголь, на правах «римского старожила», потащил его в Колизей: «Посредине, на небольшом дерновом возвышении, стоит простой деревянный крест с изображением распятого Господа. Мы прилегли у подножия. День был прекрасный. Солнце сияло. Тишина восхитительная, упоительная. Только птички пели так приятно, так беззаботно, так весело! А как расстилается плющ по этим развалинам… кое-где мелькают весенние цветочки… Давно я не чувствовал такого наслаждения. Что за спокойствие было на сердце. Как все хорошо это: и небо, и воздух, и этот плющ, и птички, и этот смиренный крест… на месте беев гладиаторских со львами и тиграми, где лилась кровь, и сто тысяч рукоплескало победителям!»[1669] Тогда, в римском Колизее, славянофил Погодин сказал «римлянину» Гоголю: «Оставайся, брат, здесь… Я понимаю, что ты мог зажиться. Твои теперешние впечатления принесут Отечеству плод сторицею»[1670].

Молодой Макс Волошин, путешествовавший по Италии летом 1900 г., достигнув Рима, пошел с друзьями в Колизей (запись в дневнике: «15 июля, 12 часов ночи»), где они наперебой сочиняли шуточные «стихи-пугалки» на тему Колизея: «Спит Великан Колизей, /Смотрится месяц в окошки, /Тихо меж черных камней /Крадутся черные кошки…»[1671] Этих безобидных созданий юный ироничный поэт, полностью в чаадаевской традиции, назвал «потомками пантер», «скушавших столько народу /Всем христианам в пример, / Черни голодной в угоду..»[1672]

А когда перед первой мировой войной русский литератор Михаил Осоргин водил экскурсии по Риму для групп русских земских учителей, кульминацией программы было посещение ночного Колизея, где русские «скифы», пользуясь определением Чаадаева, дикими голосами хором распевали «Вниз по матушке по Волге»…[1673]

Встречи с русскими художниками

В дневнике Н.И. Тургенева отмечено, что в понедельник 4 апреля 1825 г., они с Чаадаевым, обедая в траттории «Лепре», разговорились с группой русских художников – Сильвестром Щедриным, Федором Бруни и Семеном Гальбергом, у которых в ресторане был собственный «русский стол»[1674]. По-видимому, именно тогда Тургенев, хорошо знавший наших стажеров по своему предыдущему пребыванию в Риме, договорился, что назавтра они вместе с Чаадаевым посетят их мастерские.

Первой Чаадаев с Тургеневым пришли в мастерскую Ф.А. Бруни (1799–1875) на Via Margutta, 5. Федор (тогда еще Фиделио) Бруни приехал в Рим на скромные средства отца-художника и пользовался покровительством давно живущей в Италии княгини Зинаиды Волконской. К двадцати четырем годам Бруни уже успел получить известность в Риме: его картина «Смерть Камиллы, сестры Горация» (1824) была отобрана для показа в Капитолийской галерее[1675].

В мастерской молодого художника Чаадаев с Тургеневым посмотрели только что оконченную в Риме «Святую Цецилию» – картину, изображающую деву-мученицу III-го века н. э., которая в католической культуре стала покровительницей церковной музыки. Показал Бруни и свою любимую картину – «Портрет княгини З.А. Волконской», на которой Волконская, талантливая певица контральто, изображена в костюме Танкреда из одноименной оперы Джоакино Россини по мотивам трагедии Вольтера, поставленной в начале 1820-х гг. в частном римском театре княгини.

Затем Чаадаев с Тургеневым взошли по Испанской лестнице, прошли к Piazza Barberini, откуда поднялись к монастырю Sant Isidoro, напротив которого на одноименной улице жили пенсионеры Императорской Академии художеств пейзажист Сильвестр Феодосьевич Щедрин (1791–1830) и скульптор Самуил Иванович Гальберг (I787-I839)[1676].

В мастерской Щедрина посмотрели недавно законченные виды «Вечного города» из серии «Новый Рим» – с замком св. Ангела на переднем и базиликой св. Петра на заднем плане[1677].

Но самое любопытное ждало Чаадаева с Тургеневым в мастерской скульптора Гальберга. Там они, во-первых, увидели гипсовую модель будущего шедевра, украшающего сегодня зал Третьяковской галереи, – мраморной скульптуры «Начало музыки. Фавн, прислушивающийся к звуку ветра в тростнике». Замысел этой, возможно лучшей, работы 38-летнего Гальберга была навеяна ему известным стихом римского поэта-философа Лукреция из его трактата «О природе вещей»: «Свист же Зефира в пустых стеблях камышовых впервые дуть научил поселян в пустые тростинки цевницы…»

Но, конечно, еще больше должны были поразить Чаадаева гипсовые модели будущей скульптуры «Граф Остерман-Толстой в бою под Кульмом», заказанной мастеру самим А.И. Остерманом-Толстым в бытность его в Риме[1678].

История эта была прекрасно известна Чаадаеву, который считал битву под Кульмом 17 августа 1813 г. вершиной собственной военной биографии – он тогда сам был награжден прусским «Кульмским крестом»[1679].

Граф Остерман-Толстой командовал в том бою 1-й Гвардейской пехотной дивизией в составе Измайловского, Егерского и находившихся до поры в резерве лейб-гвардии полков Преображенского и Семеновского, в котором служил Чаадаев. Критическая обстановка (прорыв французского корпуса генерала Вандама) потребовала тогда задействовать все резервы, и молодой прапорщик впервые в жизни, по сути, оказался в настоящем сражении. Он, конечно же, великолепно знал о кульмском подвиге своего боевого командира. Остерман-Толстой получил тогда тяжелое осколочное ранение левой руки. Руку пришлось ампутировать почти по плечо прямо на поле боя: хирургическим столом послужил походный барабан. Без единого стона, граф мужественно выдержал мучительную процедуру, приказав солдатам петь хором русскую песню. Согласно легенде, в ответ на сочувственные возгласы обступивших его подчиненных, Остерман-Толстой произнес тогда: «Быть раненому за Отечество весьма приятно, а что касается левой руки, то у меня остается правая, которая мне нужна для крестного знамения, знака веры в Бога, на коего полагаю всю мою надежду…»

В своем дневнике адъютант Остермана-Толстого, Иван Лажечников, записал вскоре после кульмского сражения: «Гордись, Россия! Дух сынов твоих победил величие Греции и Рима. Ты не имеешь более нужды, в пример питомцам твоим, указывать на родину Леонидов и Сципионов: ты перенесла её с сими Героями на священную твою землю. Потомство твое, при новых непомерных подвигах мужества, не будет более говорить: они сражались и умирали, как спартанцы при Фермопилах. Нет! Сыны и внуки наши скажут тогда: они сражались и побеждали, как русские под Кульмом»[1680].

С выполненных С.И. Гальбергом в начале 1820-х гг. в Риме гипсовых моделей, были позднее сделаны мраморные копии и бронзовые отливки. Одна стояла в подмосковном имении Остермана-Толстого Ильинском (в качестве паркового украшения), другая – в его петербургском доме на Английской набережной. Д.И. Завалишин, будущий декабрист, был нередким гостем в доме Остермана-Толстого и видел в одной