Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

солдаты разграбили и сожгли знаменитый «Бученторо» – украшенный золотом корабль Дожа, на борту которого во времена Республики, собственно, и проходил обряд «обручения с морем». Биограф, к сожалению, просмотрел в чаадаевском письме брату ключевое слово: «бывало» (т. е. «бывало в прошлом»).

Странность «венецианского фрагмента» путешествия Чаадаева, на наш взгляд, состоит еще и в другом. Из писем Чаадаева можно высчитать, что приехал он в Венецию в последних числах мая или первых числах июня и пробыл там очень недолго. А потому фраза: «выехал в самый день, в который Дож бывало пирует… и т. д.» – это мистификация, и не столько по причине отсутствия тогда самого праздника, сколько потому, что ритуал «обручения дожа с морем» всегда совершался в свободной еще Венеции в праздник Вознесения – т. е. на 40-й день после Пасхи. В 1825-м году это был четверг 12 мая, когда Чаадаев был еще на пути из Рима во Флоренцию.

Но и на этом «странности» карлсбадского письма Чаадаева о его пребывании в Венеции не заканчиваются. Слова: «я был там в самое то время, в которое в старину бывал там карнавал…» – тоже мистификация. Венецианский карнавал, запрещенный Наполеоном, а потом и австрийцами, традиционно праздновался, как и всякая масленица, в феврале. Последний день карнавала, его кульминация – Жирный Вторник; за ним следует сорокадневный пост перед Пасхой.

Закономерен вопрос: зачем понадобились Чаадаеву все эти «венецианские сказки»? Похоже, прав М.О. Гершензон, обративший внимание на общие особенности писем Чаадаева к тетке и брату из-за границы: «Он знает, что и они живут в беспрерывной тревоге за него, главное – за его здоровье, и потому старается в письмах казаться бодрым и даже веселым. Поэтому его письма представляют собою своего рода систематический обман (курсив мой. – А.К.), – очень обычный спутник пугливо-нежной семейственности. Разумеется, этот обман не всегда удается скрыть»[1701]. «Венецианские сказки» Чаадаева – характерный тому пример.

Но и это, я думаю, не самое главное. Ключевое слово в письме Чаадаева о Венеции – ностальгическое «бывало». Русский путешественник не мог не сочувствовать свободной Республике Дожей, задавленной сначала Наполеоном, а теперь и Австрийской империей, цинично подчинившей Венецию еще и своему миланскому вице-королю из Габсбургов. Во времена Чаадаева даже патриарх оккупированной Венеции назначался австрийским императором, и, по совместительству, ломбардо-венецианским королем. В 1825 г. первоиерархом Венеции был назначенный Францем I венгр по национальности Иоганн Ладислаус (Янош Ласло) Пиркер.

Уверен, что Чаадаев, приехав в Венецию, только и слышал вокруг: «А бывало, здесь в мае был грандиозный праздник обручения дожа с морем! Но дожа свергли, а его корабль – сожгли… А какой карнавал здесь раньше был на масленицу!..»

… Судя по письмам, Чаадаев довольно скоро оказался потом в Карлсбаде. Это означает, что в июне 1825 г. он практически без остановок проследовал из Венеции обычным для путешественников того времени маршрутом: выехал из Венеции почтовой гондолой до Фузино; потом ехал почтовой каретой через Падую, Верону[1702], Триент (Тренто)[1703]. Далее его путь лежал через альпийский перевал Бреннер – в австрийский Инсбрук. Кстати, менее чем за год до этого, в сентябре 1824 г., этот же путь – только в обратном направлении – проделал, направляясь из Центральной Европы в Италию, Николай Тургенев.

Возвращение в Россию

Первым из трех друзей, вместе гулявших по весеннему Риму, в Россию вернулся Михаил Митьков – осенью 1825-го к этому еще не было никаких препятствий. Его дальнейшая судьба сложилась драматически. Переполненный европейскими впечатлениями, немного окрепший Митьков не смог усидеть во владимирском имении, наслаждаясь привезенными из Европы книгами по философии и истории, и снова окунулся в круговорот политической жизни, став одним из лидеров московских «заговорщиков».

После декабрьского восстания на Сенатской площади он был арестован в Москве, доставлен в Санкт-Петербург на Главную гауптвахту в Зимнем дворце. На допросе Митьков показал, что «свободный образ мыслей заимствовал из чтения книг и от общества Николая Тургенева, который наиболее способствовал внушению сих мыслей»[1704]. Он был уверен, что Тургенев, будучи одним из лидеров «декабризма», не станет возвращаться в Россию.

В январе 1826 г. Митькова перевели в Петропавловскую крепость; в июле Верховный уголовный суд приговорил его к «политической смерти по 2-му разряду», позднее замененной царем Николаем 20-летней каторгой. Митьков прошел все «круги ада»: Свеаборгскую, Свартгольмскую, Кексгольмскую крепости, потом Читинский острог и каторжную тюрьму в Петровском заводе. Переведенный на поселение, жил в Иркутске, потом в Красноярске, где и скончался в 1849 г.[1705]

Николай Тургенев, будучи одним главных идейных вдохновителей декабризма[1706], действительно, отказался тогда возвращаться в Россию. В объяснительной записке, которую он направил в Санкт-Петербург из Англии в апреле 1826 г., есть строки, которые относятся к Митькову: «Я никого не вводил в Общество, кроме одного человека, который, впрочем, прежде слыхал уже о сем Обществе. Я ему сообщил то, что знал и что думал… С этим человеком впоследствии я часто виделся, даже живал вместе, но во все время едва ли однажды мы говорили об Обществе»[1707]. Николай Тургенев посетит Россию только глубоким стариком, после амнистии, объявленной Александром II. Скончается в своем поместье во Франции в 1871 г.

Петр Чаадаев, как мы знаем, был задержан по возвращении на русской границе. Совершенно очевидно, что именно его смелость и мужество обезоружили молодого императора Николая I, видимо, посчитавшего сам факт возвращения признаком лояльности (за четверть века до этого так же повела себя Екатерина II в отношении молодого Карамзина)[1708].

Поэт русского Серебряного века, знаток Италии и творчества Чаадаева, Осип Мандельштам написал в одном из эссе о том мощном духовном импульсе, который путешествие в Европу задало последующему философскому творчеству Чаадаева: «В младенческой стране, стране полуживой материи и полумертвого духа, седая антиномия косной глыбы и организующей идеи была почти неизвестна. Россия, в глазах Чаадаева, принадлежала еще вся целиком к неорганизованному миру. Он сам был плоть от плоти этой России и посмотрел на себя как на сырой материал. Результаты получились удивительные. Идея организовала его личность, не только ум, дала этой личности строй, архитектуру, подчинила ее себе всю без остатка и, в награду за абсолютное подчинение, подарила ей абсолютную свободу. Глубокая гармония, почти слияние нравственного и умственного элемента придают личности Чаадаева особую устойчивость. Трудно сказать, где кончается умственная и где начинается нравственная личность Чаадаева, до такой степени они близятся к полному слиянию. Сильнейшая потребность ума была для него в то же время и величайшей нравственной необходимостью»[1709].

Согласно Мандельштаму, огромное значение имел сам факт возвращения Чаадаева