Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

– это на сегодняшний день основной источник наших знаний о пребывании Чаадаева в «Вечном городе» весной 1825 г. Вот некоторые из записей: «За дождем просидели до обеда у Митькова. Чаадаев весьма говорил умно об Англии, очень забавно о французах. Перед обедом прошли немного по Monte Pincio. Повечеру ели мороженое и болтали в большом кафе» (27 марта); «Из Ватикана пошли к обеду пешком же… За обедом Чаадаев очень умно говорил о христианской религии… Что-то мрачное замечаю я в Чаадаеве» (28 марта); «После обеда в 3 часа я с Чаадаевым опять отправился в Капеллу слушать третье Miserere. Сидели очень спокойно… Поехали домой окружной дорогою… Проезжали Рим по Ponte Sisto. Тени. Ночь покоилась на берегах исторической реки…» (1 апреля) и т. д.[1655]

Пасхальное богослужение 3 апреля 1825 г. произвело, конечно, впечатление на русских путешественников. Но кульминацией торжеств стала вечерняя иллюминация на площади св. Петра. Тургенев записал в дневнике: «После обеда, посидев на Monte Pincio, поехали в 5 часов на площадь (св. Петра. – А.К.). Вошли в церковь… Когда стало смеркаться, вышли на площадь, маленькая иллюминация уже началась. Горели фонари по карнизам церкви и колоннады. В % 8-го, по удару колокола, вдруг зажглись везде большие плошки – вид единственный. В одну минуту вся эта громада, купол, церковь, колоннада, сияла. Тогда-то купол (построенный по чертежам самого Микельанджело – А.К.) – эта осуществленная смелость мысли человека, представился во всей своей огромности, в настоящем своем виде»[1656].

Потом Тургенев, Чаадаев и Митьков проехали в экипаже вокруг площади: «Множество карет разъезжало в различных направлениях. Я насчитал подле нас 10 рядов карет. Между ними ходили пешеходы – и всем было просторно! Вид площади был также прекрасный. Она была освещена светлее, нежели всякая зала для бала. Народ и экипажи двигались по всему ее пространству»[1657].

Далее путешественники отправились на правый берег Тибра, на Monte Pincio, чтобы оттуда, сверху и на некотором расстоянии, взглянуть на иллюминированный Собор: «Тут было торжество купола. Как огромная митра, он возвышался над всем Римом. Все окружающее его было покрыто темнотой ночи. Один он возвышался, как Этна, над Римом»[1658]. Наши соотечественники подумали тогда о символичности этой картины для многих тысяч других «пеллегринов», стремящихся в Вечный город со всех концов света: «Сколько мыслей о новом Риме, о сем средоточии католического мира. Ватиканская базилика в огне посреди развалин и пустыни!»[1659]

Из записей Тургенева следует, что в те весенние недели в «Вечном городе» они с Чаадаевым беспрестанно спорили о ситуации в России. Возвращаясь из Ватикана («луна светила; ночь была тихая, теплая»[1660]), они обычно заходили в гостиницу к Чаадаеву и долго обсуждали новости о новых перестановках при императорском дворе из привезенных Чаадаевым из Флоренции газет[1661].

Напротив, произведения искусства, которые Чаадаев, заодно с друзьями, исправно осматривал в Риме, волновали его ощутимо меньше. А ведь многое из того, что он, Тургенев и Митьков увидели весной 1825 г. в дворцах и галереях Рима, они уже ранее видели в покоренном ими Париже, куда Наполеон свозил итальянские шедевры в качестве трофеев. Тем более удивительно, что теперь, когда эти картины и статуи вернулись в Италию, Чаадаев проявил к ним демонстративное равнодушие – и всё это на фоне восторгов рьяных поклонников искусств Тургенева и Митькова. Более того, когда между друзьями возникали «искусствоведческие» споры (например, кто выше: Рафаэль или Доменикино?[1662]), холодный Чаадаев предпочитал отмалчиваться.

«Тема Колизея»

А еще Тургенев, Чаадаев и Митьков много катались по Риму верхом. Вот запись Тургенева от 30 марта: «Вчерашнее утро было, конечно, одним из приятнейших в моей жизни… Прочитав газеты, я встретил Чаадаева и пошел к нему. В 12 часов мы сели все трое на лошадей и поехали мимо Траяновой колонны на Форум. Смотрели на прелестные его развалины. Объехали около Колизея, отчасти под его огромными арками. – “Скифы ездили по Колизею”,– заметил Чаадаев»[1663].

Колизей – главное открытие Чаадаева в Риме. Именно ему он посвятит большой историософский пассаж, который был найден кн. Д.И. Шаховским в архиве Чаадаева и который он посчитал правильным опубликовать в качестве «приложения» к седьмому «Философическому письму»: «В этом самом Риме, о котором столько толкуют, осматривать который все ездят и который так мало понимают, имеется удивительный памятник, о котором можно сказать, что это древнее произведение, продолжающее жить и поныне, деяние другого века, остановившееся среди течения времени: это Колизей»[1664].

«На мой взгляд, – продолжает Чаадаев, – нет исторического явления, которое пробуждало бы столько глубоких мыслей, как вид этой развалины, которое бы лучше выявляло характерные черты двух эпох человечества и которое бы убедительнее свидетельствовало о великой аксиоме истории, что никогда не было ни настоящего прогресса, ни настоящей устойчивости в обществе до эпохи христианства. Эта арена, куда римский народ толпами приходил упиваться кровью, где весь мир язычества так верно отражался в ужасающей игре, где вся жизнь того времени развертывалась в своих живейших наслаждениях, в своих самых блестящих торжествах, – разве она действительно не возвышается здесь перед нами, чтобы показать, к чему пришел мир в такое время, когда все имеющиеся в человеческой природе силы были пущены в дело сооружения социального здания, а между тем крушение его возвещалось со всех сторон и должна была наступить новая полоса варварства? И там же впервые пролилась кровь, оросившая основание нового здания. Не стоит ли этот памятник целой книги? И удивительно, что он никогда не возбуждал исторической мысли, заключающей в себе эти великие истины!»[1665]

В своих историософских заметках о Колизее Чаадаев вступил в прямую полемику с главным авторитетом на тот момент – английским историком Эдуардом Гиббоном, автором многотомной «Истории упадка и разрушения Римской империи», прочитанной Чаадаевым в английском оригинале: «Между толп путешественников, стекающих в Рим, нашелся, впрочем, один, который при взгляде на памятник с соседней и также знаменитой высоты, с которой он мог наблюдать памятник в его поразительном обрамлении (с Палатинского холма. – А.К.), по его же словам, вообразил себе, что он воочию видит, как развертываются перед его глазами века, объясняющие ему загадку своего движения. И что же? Этот человек заметил там только шествия триумфаторов и капуцинов…! Как будто там ничего не происходило помимо триумфов и процессий»[1666]. «Мелкая и жалкая идея, – заключает Чаадаев, – которая принесла нам лживое произведение, столь известное всем: настоящее поругание со стороны одного из самых великолепных человеческих гениев, какие когда-либо были!»[1667]

Чаадаев, по