Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

из комнат скульптуру Гальберга, по его утверждению, «надгробный памятник Остерману, самим им себе заготовленный… Он изображен лежащим, опираясь рукою на барабан, как и происходило это при операции; возле лежала оторванная рука, и в барабан были вделаны часы, на которых стрелки означали время получения тяжелой раны, и была надпись латинская: Vidit horam; nescit horam! («видит час, но не знает час». – лат.)»[1681].

…Познакомился Чаадаев в Риме и с еще одним русским художником, Петром Васильевичем Басиным (1793–1877). Произошло это, согласно записям Тургенева, во вторник, 12 апреля 1825 г., когда Чаадаев, Тургенев и Митьков осматривали знаменитые фрески Рафаэля в Ватиканском дворце. В Станцах д’Элиодоро они нашли Басина, который в те месяцы ежедневно приходил в Ватикан, где копировал две фрески Рафаэля: «Изведение Петра», рассказывающую о чудесном освобождении апостола Петра из темницы, и «Месса в Больсене», изображающая чудо, которое произошло в 1263 г., когда во время богослужения евхаристический хлеб (хостия) в руках у неверующего священника обагрился кровью. Согласно записям Тургенева, Басин долго и подробно рассказал трем русским путешественникам о художественном методе Рафаэля и секретах различных красок[1682]. Облик молодого живописца Басина хорошо передан его другом С.Ф. Щедриным в портрете, написанном примерно в интересующее нас время.

С русским художником Сильвестром Щедриным связана для П.Я. Чаадаева еще одна любопытная римская история. Благодаря счастливому стечению обстоятельств, мы опять можем назвать точное время и место случившегося события.

Уже уехав из Рима в Неаполь, Сильвестр Щедрин написал оттуда в Петербург брату Александру: «Слышал ли ты когда-нибудь о бичевании (Dissciplina), так оная называется у римских католиков? Проживши около семи лет в Италии, я никогда не имел любопытства туда войти, тем более, что римляне мне сказывали, что там иногда поколачивают любопытствующих. Н.И. Тургенев, встретившись со мною, предложил туда зайти, с страхом я вошел, и мы сели в сторонке»[1683].

«В Оратории Cara Vita, принадлежащей иезуитам, – продолжает Сильвестр Щедрин, – собираются богомольцы один раз в неделю, в Ave Maria, то есть по закате солнца; вся Оратория освещена небольшим светом от престола. Священник читает ектеньи, народ поет гимны богородицы, и это продолжается довольно долго, так что мы думали, этим и кончится; дьячок, подошедши к дверям, постучал, это обыкновенный знак, что церковь хотят запирать, на сей стук я оглянулся и увидел кучу веревок с узлами, висевших у него на руке, почему некоторые вышли; между тем как я от страха колебался, не зная, на что решиться, как двери заперли на ключ, погасили свечи, глубокое молчание царствовало с минуту»[1684].

«Наконец, священник, – заканчивает свой рассказ Щедрин, – сказавши небольшую речь, воскликнул viva Maria (славься, Мария – итал.), за ним народ повторил то же, и пошла хлопотня, ты сам себе можешь представить мое положение, я закрыл голову полою моего сертука, ожидая ударов ежеминутно; между тем началось пение, сопровождаемое всегда бичеванием, наконец, церковь осветили, и все было в порядке, выключая моей внутренности, которая еще продолжала трястись. Вышедши оттуда, я рассуждал, что все надо видеть собственными глазами, ибо г. путешественники делают все эти описания ложны, или как бы сказать, непременно хотят обратить все в дурную сторону, на меня это не сделало никакого дурного впечатления, всякий вправе чувствовать и молиться по своему образу мыслей, лишь бы не было вреда другому, к тому ж нет к оному никакого принуждения»[1685].

Удивительно, но описание той же самой истории (редкая удача!), связанной с обрядом «флагелляции» (от лат. flagellum — плеть, бич) и произошедшей в Oratorio del Caravita (построенной в XVII в. во имя св. Франциска Ксаверия – католического миссионера, одного из основателей Ордена иезуитов), мы находим в римском дневнике Николая Тургенева. Оказывается, в интересующих нас событиях (которые Щедрин, как выясняется, изрядно драматизировал) принял участие еще один персонаж – Петр Чаадаев!

«Пообедав наскоро, – пишет в дневнике Тургенев о событиях субботы 9 апреля 1825 г., – пошли в церковь Caravita. Сначала пели. Потом потушили свечи. Поп сказал несколько слов к слушателям о страданиях, кажется, Богоматери. Потом закричал Evviva Maria и началось хлестанье! Мы сидели в углу. Подле нас было 2 попа, которые однако же, не хлестались. Хлестанье, начавшееся в молчаньи, продолжалось и кончилось с молитвами. По окончании зажгли опять свечи, пели; было благословение сакраментом. Две группы вышли из церкви и с пением пошли по улице к образам Мадонны. Люди, кажется, всякого состояния тут были. За мороженым мы рассуждали о сей pratique religieuse (религиозной практике – А.К.). Чаддаев (sic!) весьма умно толковал, что все, даже и незначительные, pratiques religieuses полезны как напоминание..»[1686]

Прощание с «Вечным городом»

Поразительно, но на фоне подробных дневниковых записей Николая Тургенева о католических церемониях, которые они ежедневно наблюдали в Риме вместе с Чаадаевым, в его дневнике нет практически ничего, что имело бы отношение к Православной Пасхе, которая в 1825 г. отмечалась через неделю после католической – 10 апреля.

Это тем более удивительно, что в свое время, когда Николай Тургенев учился в Геттингенском университете, он каждый год с трепетом ожидал наступления русской Пасхи. Вот что он, например, записал в своем дневнике вечером «Великой субботы» 13 апреля 1811 г. (в тот год Пасха в Европе и России отмечалась в один день), в предвкушении Чуда, за пятнадцать минут до полуночи: «Радостно бьется теперь сердце у 40 миллионов Русских. Россия через четверть часа – в радости истинной, чистейшей»[1687]. «Если когда-либо Зиждитель мира мог радоваться своим творениям, – продолжает восторженный Тургенев, – то это, конечно, в первый день светлого праздника, смотря на Русскую землю… Где найдешь тебе подобного, великодушный, храбрый, величавый, одним словом, Русский Народ!.. Радуйся, благословенный народ, лучшее произведение Руки Творческой! Радуйся и чувствуй свою радость, свое существование!»[1688]

А в конце этой записи «геттингенского юноши», уже почти три года проучившегося в немецкой земле, – предельно «славянофильский» пассаж, поразительный для будущего лидера русского либерального западничества: «И между тем, как сорок миллионов моих соотечественников находятся теперь в очаровательном волнении, я, отгороженный от отчизны, между презренными иноплеменниками, осужден только чувствовать свое несчастие – но нет: и я буду радоваться при одной мысли, что Русской народ теперь радуется. Сердце Русское бьется и под другим небом при воспоминаниях о веселящихся миллионах своих единоземцев. Презрение к бесчувственным сердцам Немецким! нет для них радости: Рок судил им быть Немцами… Чем более возвышаюсь я к духу Русского народа, чем более чувствую достоинство, тем более невольно чувствую презрение к тем, с коими прострадал уже