Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

свидетельствует рекомендательное письмо, которое Кук написал тогда к своему лондонскому приятелю, пастору Томасу Марриотту: «Флоренция, Янв. 31, 1825. Милостивый Государь. Позвольте мне рекомендовать вашему знакомству и дружескому вниманию, на время пребывания его в Лондоне, г-на П. Чаадаева, который намерен посетить Англию с целью изучить причины нашего морального благополучия и возможность применить оные к его родине, России (“with the intention of examining the causes of our Moral Prosperity, and the possibility of applying them to his native country, Russia”.– англ.)»[1621].

Когда летом 1826 г. Чаадаев возвращался в Россию, следствие по декабристскому делу еще продолжалось. Новый император Николай I старался тогда представить дело так, будто «революционный дух был внесен в Россию горстью людей, заразившихся в чужих краях новыми теориями»[1622]; Чаадаев был задержан на пограничном пункте в Брест-Литовске, и найденная в его бумагах записка Кука стала предметом внимательного изучения. Специальная комиссия под руководством некоего «флота капитан-командора Колзакова» (как позже выяснилось, доверенного лица Великого князя Константина, который проявил особое рвение в преследовании «заговорщиков») предложила Чаадаеву «вопросные пункты», и в том числе такой: «Кто таков англичанин Кук и какие именно причины нравственного благоденствия предполагали вы исследовать в Англии?»[1623]

Чаадаев тогда письменно ответил: «Англичанин Кук известный миссионер. Я познакомился с ним во Флоренции при проезде его из Иерусалима во Францию. Так как все его мысли и весь круг действий обращены были к религии, я же, со своей стороны, говорил ему с горестью о недостатке веры в народе русском, особенно в высших классах. По сему случаю он дал мне письмо к приятелю своему в Лондон, с тем чтобы он мог познакомить меня более с нравственным расположением народа в Англии»[1624]. «Так как я в Англии после сего не был, – с чистым сердцем прибавил Чаадаев, – то и письмо это осталось у меня, а с Куком и с Мариоттом никакого после того не имел сообщения и даже о них ничего не слыхал»[1625].

…Короткий разговор Чаадаева с английским пастором Чарльзом Куком в одной из флорентийских галерей 31 января 1825 г. заслуживает того, чтобы попасть в пособия по отечественной культуре. Вспоминаются в этой связи слова Василия Розанова, размышлявшего над известным портретом Чаадаева на фронтисписе первого собрания его сочинений: «“Наконец Россия достигла состояния говорить с европейцами европейским языком: и этот первый говорящий – Я», – говорят губы Чаадаева, этот маленький, сухой, сжатый рот…»[1626]

На пути к Риму

Решение непременно побывать в «Вечном городе» было принято Чаадаевым, как мы знаем, в Милане. И к этому были важные причины. Дело в том, что 1825-й год был объявлен папой Львом XII «юбилейным», «Святым» годом – собираясь в 1823 г. в Европу, Чаадаев мог еще не знать об этом. Но, оказавшись сначала в католической Франции, а потом в Италии, он в полной мере ощутил экстраординарность происходящего. Десятки тысяч паломников со всего католического мира устремились в Рим в стремлении получить полную индульгенцию за бывшие и будущие грехи[1627].

Молодой русский пейзажист Сильвестр Щедрин, пенсионер Российской Академии художеств, с которым Чаадаев будет потом общаться в Риме, так описал религиозный экстаз, охвативший «Вечный город» и его окрестности (где Щедрин часто писал с натуры) уже летом-осенью 1824 г.: «Теперь мы приближаемся к святому году, по всем городам разъезжают миссионеры приуготовлять народ к сему торжественному времени; в Альбано я сам был свидетель их поучений, делаемых на большой площади, а по вечерам на градских улицах. Проповедник становился на возвышенное место в первом встретившемся перекрестке и после небольшого поучения колотил себя по голой спине цепями, которые столь востры, что каждым ударом выпущают кровь, народ также оному следовал и колотил себя кому чем пришлось, ужасный крик наполнял городские улицы»[1628].

В письмах Щедрина родным в Россию не раз отмечается, что даже на фоне тягостной, но уже привычной «несказанной скуки» в патриархальной папской столице[1629] перспективы «Святого года» выглядели крайне удручающе: «Публичные театры и прочие увеселения в конце нынешнего месяца (декабря 1824 г. – А.К.) запрутся на целой год (вот тут-то будет весело)…»[1630].

Но то, что раздражало и отпугивало бонвивана Щедрина, стремящегося поскорее вернуться на любимые пленэры Южной Италии: в Неаполь, Сорренто, Амальфи[1631], напротив, манило аскетичного и склонного к самоуглублению Чаадаева. В тому же во Флоренции ему стало известным воодушевившее его обстоятельство: оказывается, в те же месяцы, что и он, по Италии путешествовал его старший друг по университету, один из особо ценимых им людей – Николай Иванович Тургенев (1789–1871). Всего за два месяца до приезда Чаадаева во Флоренцию Тургенев был там, а потом отправился на юг – в Рим, Неаполь и, как поговаривали, даже на Сицилию!

Узнав о пребывании Тургенева в Италии, Чаадаев сразу же написал ему из Флоренции наудачу – в Неаполь с предложением непременно встретиться: «Любезный Николай Иванович. Мне сейчас сказали, что вы были здесь тому месяца два назад, а отсюда поехали в Рим и Неаполь. Мне и в голову не приходило, что вы странствуете… Скажите, где можно нам будет свидеться? Напишите ко мне, когда где вы будете; так как я шатаюсь по свету без всякой цели (это была сущая правда. – А.К.), то могу приехать куда прикажете. Если назад поедете через Флоренцию, то я, пожалуй, подожду вас здесь; на всякий случай, прежде шести недель отсюда не выеду, – если до того не получу от вас назначения. На возвратном пути не заедете ли еще раз в Рим? всего бы лучше нам там свидеться. – Могли бы поболее побыть вместе. Впрочем, своего плана для меня, ради Бога, не нарушайте. – У меня никакого нет, следовательно, мне должно сообразиться с вашим удобством, а не вам с моим… Ваш старый друг П. Чаадаев»[1632].

В ответ Тургенев, получивший-таки это письмо, писал 26 февраля 1825 г. из Неаполя: «Какое удовольствие для меня, любезнейший Петр Яковлевич, найти, по возвращении моем из Сицилии, здесь письмо Ваше! Я никак не полагал быть так близко от Вас… Как бы то ни было, вы теперь в Италии и будете к Страстной неделе в Риме (католическая Пасха в том году отмечалась 3 апреля. – А.К.), следственно, я вас увижу… Письмо Ваше от 6 февраля, вероятно, нового стиля. Вы пробудете во Флоренции 6 недель. Следовательно, в половине марта оттуда отправитесь в Рим. Я также еду отсюда между 15 и 20 марта в Рим. Там увидимся»[1633].

Тургенев написал тогда,