Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

что думает отказаться от гостиницы «Allemagne» на углу Piazza Spagna и Via Condotti, где жил в декабре-январе, т. к. «Франц (хозяин-немец. – А.К.) непременно хочет, чтобы живущие у него в доме у него же и обедали»[1634], и, чтобы быть на этот раз более независимым, собирается предпочесть «Albergo dell’Europa» рядом с Испанской лестницей[1635]. (Этих двух знаменитых в свое время отелей, где некогда живали известные русские, сегодня не существует).

Итак, в середине марта 1825 г. Чаадаев выехал из Флоренции каретой в Рим. Путь из столицы Тосканы в «Вечный город» предполагал в те годы четыре промежуточных ночевки. Выехав из Флоренции из Porta San Niccolo, Чаадаев взял путь на Ареццо, где путешественники обычно обедают, потом ужинал и провел первую ночь в Кортоне.

На второй день справа показалось Lago di Perugia – крупнейшее в Италии Тразиментское озеро; в крепости Monte Gualandro, при выезде из Тосканы, была таможня Папского государства с проверкой документов. Наверняка vetturino — возница экипажа, не мог отказать себе в удовольствии указать путешественникам место, где в апреле 217 г. до н. э., в ходе 2-й Пунической войны, Ганнибал разбил высланную ему навстречу из Рима армию консула Гая Фламиния.

Вторая ночевка была в Перудже, столице Умбрии, входившей в те годы в состав папских владений. В середине дня, проехав Фолиньо, путешественники достигли «священных мест», связанных с именем св. Франциска Ассизского. Трудно представить себе, чтобы Чаадаев, глубоко интересовавшийся религиозной проблематикой, не проявил интереса, например, к стоящей рядом с почтовым трактом священной для христиан «великой базилики» Санта-Мария дельи Анжели, выстроенной в 1569–1679 гг. у подножия холма в Ассизи, «накрыв» каменную часовенку IX в., именуемую «Порциункула», где молился св. Франциск Ассизский.

Третью ночь путешественники из Флоренции в Рим обычно проводили в Сполето – городке, откуда Ганнибал, после многих побед, вынужден был отступить под давлением превосходящих римских войск.

За Сполето, у местечка Терни, в стороне от основного тракта, находится еще одна всеевропейская достопримечательность, которую Чаадаев не мог не посетить. Это знаменитый водопад Терни, многократно воспетый лучшими поэтами со времен античности. Разумеется, наблюдая водопад, Чаадаев видел нечто иное, чем то, что наблюдают восторженные зрители сегодня: «мраморный каскад», запускаемый на несколько часов в день, уже давно превратился в популярный и прибыльный аттракцион. К счастью, в нашем распоряжении есть изображения водопада Терни времен Чаадаева. Среди лучших картин – работы итальянца Джамбаттисты Басси (1820) и француза Камиля Коро (1826).

Четвертая ночевка на пути из Флоренции в Рим была уже посреди пустынно-унылой Campagna di Roma – обычно это делалось в городке Монтероси, в 35 километрах от Вечного города. За Стортой, последней почтовой станцией перед Римом, вдали открывается величественный ми-кельанджеловский купол собора св. Петра. Путешественники, приехавшие с севера, въезжали в «Вечный город» через мост Ponte Molle и заканчивали маршрут на Площади народа (Piazza del Popolo) – конечной станции почтовых дилижансов.

В «Вечном городе»

Итак, рассчитывая на встречу с Николаем Тургеневым, Петр Яковлевич Чаадаев приехал в Рим в середине марта 1825 г. и поселился в «Albergo dell’Europa» на Испанской площади. 19 марта он написал брату в Россию: «Я в Риме. Слава богу, здоров»[1636].

В те дни выяснилось, что в той же гостинице проживает еще один русский, дожидающийся Тургенева. Это был вышедший отставку по здоровью и теперь путешествующий по Европе (в Париже он слушал лекции по философии и истории) полковник лейб-гвардии Финляндского полка, владимирский дворянин Михаил Фотиевич Митьков (1791–1849) – тоже замечательная в своем роде личность. О военной доблести и одновременно человеческой скромности Митькова в армии ходили легенды. Еще 16-летним прапорщиком юный Митьков проявил геройство в проигранной русскими битве под Фридландом (1807), за что получил орден св. Анны III-й степени. За Бородино был награжден Золотой шпагой «За храбрость»; со своим гвардейским батальоном прошел заграничные походы, заслужил несколько орденов, потом, уже штабс-капитаном, брал Париж…

Что касается «поведения в быту», то однополчанин Митькова (впоследствии декабрист) А.Е. Розен вспоминал, что, когда во время военных привалов другим офицерам разносили «большие корзины с завтраком», батальонный командир Митьков «каждый раз отказывался от угощения, прося извинить его по нездоровью, но действительная причина заключалась в том, что он не мог разделить эту закуску с целым батальоном своим»[1637]. Удивительно, добавляет в своих мемуарах Розен, но точно таким же образом Митьков повел себя, находясь под следствием в Петропавловской крепости: «Однажды спросил я у плац-адъютанта Николаева, получают ли товарищи мои табак, книги, белье от своих родственников? Он сказал мне, что получают те, у которых есть родственники и знакомые в Петербурге, что он вчера отнес узел полковнику Михаилу Фотьевичу Митькову с бельем и английским фланелевым одеялом; но когда он узнал от меня, что не все арестанты, а, напротив того, весьма немногие получают такие вещи из дому, то он снова завязал узел, просил меня возвратить его, сказав, что он может обойтись без этих вещей»[1638].

Некоторые факты позволяют предположить, что Чаадаев испытывал большой пиетет перед своим новым знакомым. Ведь сам Чаадаев хотя и прошел войну с честью совсем юным офицером, но служил в элитном Семеновском полку, который командование берегло и который почти всегда находился в резерве[1639]. Митьков же, будучи всего на три года старше Чаадаева, был настоящим боевым офицером.

В этой связи Д.Н. Свербеев, вспоминая о настроениях Чаадаева во время заграничного вояжа, приводит интересный случай: «Он не скрывал в своих резких выходках глубочайшего презрения ко всему нашему прошедшему и настоящему и решительно отчаивался в будущем. Он обзывал Аракчеева злодеем, высших властей военных и гражданских – взяточниками, дворян – подлыми холопами, духовных – невеждами, все остальное – коснеющим и пресмыкающимся в рабстве»[1640]. «Однажды, – продолжает Свербеев, – возмущенный подобными преувеличениями, я напомнил ему славу нашей Отечественной войны и победы над Наполеоном и просил пощады русскому дворянству и нашему войску во имя его собственного в этих подвигах участия»[1641]. «“Что вы мне рассказываете! – ответил тогда Чаадаев. – Все это зависело от случая, а наши герои тогда, как и гораздо прежде, прославлялись и награждались по прихоти, по протекции”»[1642]. И в качестве примера, немного задумавшись, Чаадаев привел пример… давно умершего родного отца, Я.П. Чаадаева, когда-то офицера-семеновца: «В шведскую войну, при Екатерине, оба они с Чертковым (по-видимому, Д.В. Чертковым. – А.К.) были гвардейскими штаб-офицерами и за то, что во время жаркого боя прятались за скалой, получили Георгиевские кресты. Им какой-то фаворит покровительствовал, да и надобно почему-то было, чтобы гвардейские полковники