Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

все они хорошо освещены и протоплены: для страстного читателя и библиофила Чаадаева, приехавшего во Флоренцию стылой зимой, да еще нездоровым, это было существенно. «Кабинет» был открыт ежедневно с 8 до 22 часов; выдача книг начиналась в 9 и продолжалась до 17 часов. Среди услуг, которые предоставлялись читателям, помимо чтения иностранных изданий[1609] была библиотека, книги которой можно было читать только в читальном зале, и абонемент – здесь можно было взять книги на дом (со временем их число достигло 20 тысяч единиц). Кроме того, у посетителей была возможность играть в шахматы, в шашки, а также пользоваться услугами кафе[1610].

…Между тем главная флорентийская встреча ожидала Чаадаева впереди. Точно установлено, что 31 января 1825 г. он в очередной раз осматривал шедевры галереи Медичи в Уффици и, прохаживаясь по длинной Лоджии второго этажа, широкие окна которой выходили на Арно, случайно познакомился с английским священником-методистом Чарльзом Куком, который возвращался из паломничества по Святой земле в свой приход в южной Франции. Спустя несколько лет Чаадаев вспоминал о той встрече: «Лет пять тому назад я встретил во Флоренции человека, который мне очень понравился. Я провел с ним только несколько часов; часов, не больше, правда, очень приятных и очень хороших»[1611].

«В нем, – продолжает свои воспоминания о необычном англичанине Чаадаев, – было странное смешение пыла и благочестия, живого интереса к великому предмету своей заботы – религии, и безразличия, холодности, спокойствия ко всему остальному (в этом образе легко узнается позднейший прототип поведения самого Чаадаева. – А.К.). В галереях Италии великие произведения искусства его почти не трогали, но маленькие саркофаги времен первых веков Церкви особенно его занимали. Он их рассматривал и размышлял о них с воодушевлением; в них он видел что-то святое, трогательное и глубоко поучительное, и он погружался в размышления, которые они у него вызывали»[1612].

«Итак, – подытоживает Чаадаев свой рассказ о Чарльзе Куке, – я провел с этим человеком лишь несколько часов – время совсем непродолжительное, почти мгновение; с тех пор я не имею о нем никаких известий. И что же! С этим человеком я в настоящее время общаюсь больше, чем с кем бы то ни было (“voila I’homme, avec lequel je suis a cette heure le plus en societe ’ – франц.). Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал о нем; и всегда с волнением, с мыслью, которая среди моих столь великих печалей меня ободряет, среди столь многочисленных разочарований меня поддерживает. Вот настоящее общество для разумных существ; поистине, вот как две души влияют друг на друга: пространство и время здесь не могут ничего поделать»[1613].

На основании этих кратких воспоминаний биограф Чаадаева Б.Н. Тарасов попытался реконструировать эту встречу. Тарасов, видимо, полагает, что слова «провели несколько часов…» означают, что Чаадаев с Куком вышли из Уффици и продолжили разговор где-то в городе (что, заметим, совершенно не следует из текста самого Чаадаева): «Выйдя из галереи, они все время говорили о религии, о ее связи с социальными вопросами»[1614]. Мы склоняемся к иному мнению. Ведь интересующее нас событие имело место 31 января, а это зимнее время, по всем свидетельствам (в том числе и нашим личным впечатлениям), совсем не предполагает длительных прогулок по Флоренции. Почти наверняка свой многочасовой разговор Чаадаев с Куком провели, прогуливались туда-обратно по длинной лоджии второго этажа галереи Уффици.

Встреча во Флоренции с англичанином Чарльзом Куком, которого, как мы знаем со слов Чаадаева, «великие произведения искусства почти не трогали», многое объясняет в развитии эстетических взглядов самого Чаадаева. Только в контексте «флорентийской встречи» можно понять затруднительный для многих исследователей фрагмент из седьмого «Философического письма», практически полностью созданный Чаадаевым на основе итальянских впечатлений: «Вы спросите меня, может быть, всегда ли я сам был чужд этим обольщениям искусства (курсив мой. – А.К.)? Нет, сударыня, напротив. Прежде даже, чем я их познал, какой-то неведомый инстинкт заставлял меня предчувствовать их, как сладостные очарования, которые должны наполнить мою жизнь. Когда же одно из великих событий нашего века привело меня в столицу, где завоевание собрало в короткое время так много чудес (в Париж. – А.К.), – со мной было то же, что с другими, и я даже с большим благоговением бросал мой фимиам на алтари кумиров. Потом, когда я во второй раз увидал их при свете их родного солнца (в Италии. – А.К.), я снова наслаждался ими с упоением. Но надо сказать правду, – на дне этого наслаждения всегда оставалось что-то горькое, подобное угрызению совести (“au fond de cette jouissance quelques chose d’amer, semblable a un remords, se cachait toujours”.– франц.); поэтому, когда понятие об истине озарило меня, я не противился ни одному из выводов, которые из него вытекали, но принял их все тотчас же без уверток)»[1615].

Разумеется, «духовный переворот», случившийся с Чаадаевым во Флоренции, был результатом долгой эволюции. В этом контексте несколько по-иному читаются некоторые фрагменты из более ранних и уже нами цитированных писем Чаадаева, например: «Большой охоты пуститься по Италии не имею, но надобно отделаться, чтоб вперед не иметь более никакой похоти» (из письма брату из Милана от 30 декабря 1824 г.)[1616]; «Последнее дурное дело (путешествие по Италии. – А.К.); точно, дурное, непозволительное дело! Дома ни одной души нет веселой, а я разгуливаю и веселюсь» (из письма И.Д. Якушкину из Милана от 8 января 1825 г.)…[1617]

Почти столетие спустя, в 1920-х гг. история встречи во Флоренции отставного гусарского ротмистра и протестантского проповедника стала предметом серьезного обсуждения публикатора и переводчика «философических писем», князя Дмитрия Шаховского (внучатого племянника Чаадаева), и его старинного друга Ивана Гревса – крупнейшего итальяниста и автора нескольких книг о Флоренции. В те годы оба, отказавшись покинуть Советскую Россию, по сути, «спасались» ностальгическими разысканиями «ушедшей под воду Атлантиды» – «русской Европы». Шаховской внимательно изучал «европейские следы» Чаадаева; Греве, в свою очередь, писал книгу «Иван Тургенев и Италия»[1618]. В 1929 г. Шаховской не раз писал Гревсу из Москвы в Ленинград о том, что именно итальянские встречи и впечатления были, несомненно, определяющими в формировании историософии Чаадаева[1619].

…А тогда, зимой 1825 г. во Флоренции, наш путешественник произвел, в свою очередь, сильное впечатление на англичанина Кука – вероятно, тот впервые в жизни общался с «русским европейцем», к тому же за полтора года объездившим пол-Европы. По-видимому, Кук посоветовал тогда Чаадаеву снова приехать в Англию и углубить свои интуиции относительно возможностей «соединения религиозной и гражданской жизни»[1620]. Об этом