Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

еще учесть присоединение части Кавказа и увеличение народонаселения вообще.

Но даже по росту народонаселения Россия стала на предпоследнее место:

Сильный и, так сказать, первобытный Русской народ с необыкновенным характером, непоколебимый в началах благочестивой веры, при изобилии продовольствия имеет средства к удобнейшему умножению народонаселения. Несмотря на то, что мы не можем льстить себя, что народонаселение России подвигается быстрее нежели в прочих Державах Европы. При всех настоящих обстоятельствах народонаселение может удвоиться.

И так Россия касательно приращения народонаселения стоит еще четвертою330.

Для начала Николаевской эпохи типичен переход на барщину.

Переход не добровольный.

Жалобы на неплатеж оброков были всеобщи.

22 марта 1826 года Карамзин писал царю:

…Медики решительно советуют мне пожить во Флоренции; но с семейством многочисленным и состоянием недостаточным, особенно с того времени, как наши крестьяне, подобно другим, худо платят оброк, не могу и думать о путешествии331.

П. Щеголев в книге «Пушкин и мужики» приводит цифровые данные о падении оброка в пушкинском Болдине:

Сохранились записи сбираемого господского оброку с 30 генваря 1825 года – со дня приезда управляющего Михаила Калашникова. Собрал он по 1 января 1826 года 13 106 руб. 17 коп., за 1826 год – 10 578 руб. 65 коп., за 1827 год – 7862 руб. 04 коп., за 1828 год – 5515 руб. 77 коп., за 1829 год (по 21 апр.) – 1639 руб. 46 коп. (стр. 86).

Щеголев объясняет это хроническое падение оброка личным злоупотреблением управляющего Пушкина.

В «Библиотеке для чтения» за 1836 год мы можем найти попытку анализировать событие – в статье Д. П. Шелехова «Наука домоводства»:

Некогда оброчные деньги были самым верным доходом, а оброчные крестьяне самыми зажиточными. Теперь – наоборот. Наше время никакое поместье так легко не может расстроиться и крестьяне так скоро оскудеть, как оброчные. Бывало, чтоб избавиться от хлопот хозяйства и иметь верные доходы, помещики, отъезжая на службу или переселяясь на житье в столицу, тотчас уничтожали в усадьбах господство хлебопашества и сажали крестьян на оброк. Нынче нарочно приезжают со службы и из столиц в оброчные деревни, чтоб снова заводить господские запашки… Недоимки на оброчных крестьянах, возрастая каждый год, накопляются до сумм невыплатимых. В иной год оброчные крестьяне с трудом выплачивают только казенные, легкие, повинности и требуют от господ прокормления. Шалость ли это, увертки ли это ленности и нерадения, или есть на то коренные причины, физические и нравственные? (т. XIX, стр. 3–4).

Мне кажется, что причиной неудачности оброчной системы или одной из причин было то, что заработная плата упала вместе с ослаблением обрабатывающей промышленности, вместе с падением фабрик и заводов.

Туган-Барановский, не давая объяснения, устанавливает тот факт, что развитие фабрики в России «никоим образом не укладывается в обычную схему борьбы крупного и мелкого производства»332. Ему удалось установить, что в России так называемые кустарные промыслы в очень большой части своей «представляют собой законное детище фабрики и крупной мастерской» (стр. 166).

Дальше Туган-Барановский отмечает еще более,

с точки зрения обычной теории, странное явление. Фабрика порождает кустаря: быстро развивается кустарная набойка (особенно в Шуйском уезде), и фабрика не только не поглощает кустарной промышленности, но, напротив, поглощается ею. Вокруг каждой фабрики, как грибы после дождя, выскакивают мелкие кустарные заведения, с таким успехом конкурирующие с фабрикой, что последней приходится плохо (стр. 167).

И далее:

Не домашняя промышленность порождала фабрику, а наоборот, фабрика порождала домашнюю промышленность (стр. 168).

Туган-Барановский перечисляет очень много фактов такого рода как для бумаго-ткацкой промышленности, так и для полотно-ткацкого производства.

Падение парусно-полотняных фабрик Калужской губернии тоже сопровождалось возникновением нового кустарного промысла.

Павловские кустари, вырабатывающие замки и ножи, тоже создали свое производство на развалинах железного завода, устроенного графом Шереметьевым. Завод этот прекратил производство в 1770 году.

Такую же историю мы видим в Туле:

Тульское железоделательное производство, принадлежащее к числу очень старинных, точно так же развилось под непосредственным влиянием железных заводов, устроенных еще в XVII веке и просуществовавших более ста лет. «Заводы исчезли, – говорит исследователь тульской кустарной промышленности Борисов, а знание ремесла осталось» (стр. 189).

У Туган-Барановского объяснения этому явлению нет.

Между тем объяснять развитие кустарного промысла можно.

Это – явление, связанное с регрессом промышленности. Заводы оказались нежизнеспособными благодаря неблагоприятному положению России на международном рынке. Некоторые навыки, которые остались от заводов, смогли удовлетворить, перейдя в кустарную избу, сузившиеся потребности страны. Таким образом, здесь общий закон не опровергается, а только подтверждается.

Время, мировая конъюнктура были невыгодны для России.

В первом томе «Библиотеки для чтения» за 1834 год, в отделе «Смеси», была напечатана заметка «Торговля Балтийского моря», и в ней сообщения не радостные:

Движение кораблей на Балтийском море, на котором торговля с Россией составляет главный предмет купеческого судоходства, заслуживает в особенности внимания наших Политических Экономистов. Вот сравнительная таблица судов, переходивших через Зунд в течение трех последних годов в первые полугодия, – то есть с 1 января по 1 июля:

В 1831 году . . . . . 7195

» 1832 » . . . . . . . 5572

» 1833 » . . . . . . . 4473

Торговля Балтийского моря очевидно уменьшается год от году. Разница перехода кораблей через Зунд, между первыми полугодиями прошлого 1833 года и третьего 1832 года, простирается до 1100 судов, а между 1833 и 1831 до 2722 судов, что составит круглым числом до 1360 судов в год менее. Надобно думать, что спекуляции Лондонской, Гамбургской и Амстердамской Бирж обратились в другую сторону, ибо в течение первых шести месяцев истекшего года одних Голландских судов прошло через Зунд 691 менее, нежели в те же месяцы 1832 года, когда Голландские берега были заперты блокадою; Ганноверских, Норвежских и Макленбургских, 275 менее; Английских 134 то же менее.

30 ноября 1833 года Пушкин записал в дневнике свой разговор с английским поверенным в делах в Петербурге:

Вчера был у Бутурлина (Жомини). Любопытный разговор с Блайем: «Зачем у вас флот на Балтийском море?» – Для безопасности Петербурга. – «Но он защищен Кронштадтом». – Игрушка! – «Долго ли вам распространяться?» (Мы смотрели карту постепенного распространения России, составленную Бутурлиным.) «Ваше место Азия: там совершите вы достойный подвиг цивилизации…»333

Пушкин не вспомнил во время этого разговора о Грибоедове.

Путь в Азию казался еще свободным.

Этот разговор происходит через 50 лет после предприятия Шелихова и Голиковых.

Россия уже привыкла к своему новому положению. Пушкин, перед тем как написать «Медного всадника», стал пораженцем.

Разорилась страна. Вероятно, больше всего разорились северо-западные области, льняные места. Места пушкинские и, может быть, родина героя «Медного всадника». Конечно, он разорился не оттого, что его папа играл в карты. Его папа играл всегда и что-то в XVIII веке не оказывался в проигрыше.

Разорение Евгения, разорение полотняного завода Гончаровых и печальное возвращение оброчного мужика на барщину, где начались новые способы его эксплуатации и прессом, и холодной вымочкой (паче с модной свекловицей), – все эти явления связаны с невыгодным международным положением России и с неумением – невозможностью перейти на новые способы производства.

Города наполнялись, но наполнялись деклассированным дворянством, которое становилось чиновничеством и тем странным родом людей, который у нас назывался разночинцем и являлся полуфабрикатом буржуазии. Русский разночинец – существо недоразвитое. Историческая судьба, так сказать, бескормица закрепила его в переходном периоде.

Он тоже пополнил собою ряды чиновничества.

Разные места разорялись по-разному.

Разорился Остзейский край, потому что это были самые льняные места в стране. И разорение остзейского дворянина, вероятно, заставило его стать государственным