Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

хочет прославляться! и не удостоивши развернуть ни одну Русскую книгу, поверила иноземцам, которые сказали ей, что язык Руской хотя и плодовитой, но грубой, неспособный к нежным и приятным выражениям, даже не послушала гласу Душеньки309, которая говорила языком Граций, что и по русски можно изъясняться нежно и приятно. Зная наизусть Корнелия, Расина, Вольтера, Кребильона, Мольера, Реньяра и прочих, она едва слыхала о Сумарокове, Княжнине, и фон Визине; восхищаясь стихотворениями Жан-Батиста Руссо, она и не подумала прочесть Ломоносова. О, боги! Россияда, Владимир не были удостоены и взору! напрасно гремела лира Державина; напрасно играли нежные цевницы Дмитриева и Нелединского! и басни Крылова не показались ей забавны. Милена на языке чужеземном познакомилась с Марфой посадницей и с Русским путешественником, Милена хотела знать историю своего отечества, но не хотела читать ни Татищева, ни Щербатова; взяла Леклерка; ей говорят, что господин Леклерк наполнил свою историю не существенностью, а неправдою и мечтами. Руские закоренели в предрассудках, сказала Милена. Леклерк француз; он беспристрастен, писал правду, а правда глаз колет (прибавила она улыбаясь), за то его и бранят (стр. 94–97).

Пучкова французскому языку и Леклерку противопоставляла Шишкова:

Но кто душевно привержен к стороне родной и языку Рускому, тот будет упражняться в чтении Славянских книг310. Следственно навыкнет к слогу правильному, чистому, познакомится с добродетелью и прямодушием предков своих, полюбит их и сам сделается добродетелен, и будучи непраздный член общества, воспоет достолепно славу отечества, великие подвиги сынов его, красоту и добродушие жен и девиц Руских.

Справедливо сказал почтенный сочинитель рассуждения о старом и новом слоге Росийского языка, что покудова не полюбим мы языка своего, обычаев своих, далеко останемся позади других (стр. 99–100).

Рассуждение почтенное.

Над Пучковой, сотрудницей «Русского инвалида», смеялся Пушкин, написавший на нее три эпиграммы (1816).

Вот одна из них:

Зачем об инвалидной доле

Моя Пучкова все тужит?

Она сама в прелестном поле

Ведь заслуженный инвалид311.

Есть небольшой отрывок у Пушкина – «Рославлев» (1831). Это странный кусок романа, написанный как опровержение одноименного романа Загоскина.

Героиня романа Загоскина – женщина, полюбившая француза, причем это рассматривается как преступление.

В предисловии к своему роману Загоскин писал:

Интрига моего романа основана на истинном происшествии – теперь оно забыто; но я помню еще время, когда оно было предметом общих разговоров, и когда проклятия оскорбленных Россиян гремели над главою несчастной, которую я назвал Полиною в своем Романе312.

Тема старая, тема XVIII века, тема Матильды, но Матильда – христианка, полюбившая сарацина – идеального рыцаря.

Об этом столь популярном в то время у нас романе г-жи Котень Загоскин упоминает в своем романе:

…Известный роман: Матильда, или Крестовые походы, сводил тогда с ума всех Русских дам (стр. 13).

Загоскин знал адрес своих предшественников, но у него мы видим уже не борьбу любви и долга, которую дают романы XVIII века, где вообще национальный вопрос не имел значения.

В XVIII веке победила бы любовь, т. е. естественный закон.

Загоскину, чтобы оправдать Полину, пришлось в конце книги сделать ее русской шпионкою.

Загоскин обставил свой роман целым рядом смягчающих обстоятельств. Женщина полюбила француза почти случайно. Загоскин оправдывает ее.

У Пушкина иная ситуация. Он поставил ее так, как поставил бы ее в XVIII веке.

…Полина чрезвычайно много читала и без всякого разбора. Ключ от библиотеки отца ее был у нее. Библиотека большею частью состояла из сочинений писателей XVIII века. Французская словесность от Монтескье до романов Кребильона была ей знакома. Руссо знала она наизусть. В библиотеке не было ни одной русской книги, кроме сочинений Сумарокова, которых Полина никогда не раскрывала. Она сказывала мне, что с трудом разбирала русскую печать, и, вероятно, ничего по-русски не читала, не исключая и стишков, поднесенных ей московскими стихотворцами.

Здесь позволю себе маленькое отступление. Вот уже, слава богу, лет тридцать, как бранят нас бедных за то, что мы по-русски не читаем и не умеем (будто бы) изъясняться на отечественном языке. (NB. Автору «Юрия Милославского» грех повторять пошлые обвинения: мы все прочли его и, кажется, одной из нас обязан он и переводом своего романа на французский язык.) Дело в том, что мы и рады бы читать по-русски, но словесность наша, кажется, не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограничена. Она, конечно, представляет нам несколько отличных поэтов, но нельзя же от всех читателей требовать исключительной охоты к стихам. В прозе имеем мы только Историю Карамзина; первые два или три романа появились два или три года тому назад, между тем как во Франции, Англии и Германии книги, одна другой замечательнее, поминутно следуют одна за другой. Мы не видим даже и переводов, а если и видим, то, воля ваша, я все таки предпочитаю оригиналы. Журналы наши занимательны для наших литераторов. Мы принуждены все, известия и понятия, черпать из книг иностранных: таким образом и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере все те, которые мыслят и следуют за мыслями человеческого рода). В этом признавались мне самые известные наши литераторы. Вечные жалобы наших писателей на пренебрежение, в коем оставляем мы русские книги, похожи на жалобы русских торговок, негодующих на то, что мы шляпки наши покупаем у Сихлер и не довольствуемся произведением костромских модисток…313

Полина – ученица энциклопедистов. Она произносит программные речи, которые могли бы быть напечатаны в екатерининских журналах, если бы те обладали даром пророчества.

Судьба Полины – это не личная трагедия женщины, которая полюбила врага своего народа.

Та трагедия часто решалась иначе.

Принцы Мюраты превосходно привились в составе русской аристократии.

Трагедия Полины в том, что она женщина, ориентированная на предреволюционные настроения в России и осуществившая себя уже во время русской реакции XIX века.

Роман остался недописанным.

Ситуация была слишком остра, и охотников разрабатывать ее больше не нашлось.

О споре Шишкова с карамзинистами и о Пушкине

Шишков был, несомненно, способным филологом. В его книге «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» (СПб., 1803) написано следующее:

В каждом языке есть много даже таких слов, которым в другом нет соответствующих. Также одно и тож слово одного языка, в разных составах речей, выражается иногда таким, а иногда иным словом другого языка. Объясним сие примерами:

Положим, что круг определяющий знаменование Французского глагола, например toucher, есть А, и, что сему глаголу в Российском языке соответствует, или тож самое понятие представляет глагол трогать, которого круг знаменования да будет В.

Здесь вопервых надлежит приметить, что сии два круга никогда не бывают равны между собою так, чтоб один из них, будучи перенесен на другого, совершенно покрыл его; но всегда бывают один другого или больше или меньше; и даже никогда не могут быть единоцентренны, как ниже изображено:

Но всегда пересекаются между собою и находятся в следующем положении:

С есть часть общая обоим кругам, то есть та, где Французской глагол toucher соответствует Российскому глаголу трогать, или может быть выражена