Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Е есть часть круга Французского глагола toucher, находящаяся вне круга В, означающего Российский глагол трогать, как например в следующей речи: toucher le clavicin. Здесь глагол toucher не может выражен быть глаголом трогать, ибо мы не говорим трогать клавикорды но играть на клавикордах; и так глаголу toucher соответствует здесь глагол играть.

Д есть часть круга Российского глагола трогать, находящаяся вне круга А, означающего французский глагол toucher, как например в следующей речи: тронуться с места. Здесь Российский глагол тронуться не может выражен быть французским глаголом toucher, поелику Французам несвойственно говорить: Se toucher d’une place; они объясняют сие глаголом partir. И так в сем случае Российскому глаголу трогать соответствует французский глагол partir.

Рассуждая таким образом, ясно видеть можем, что состав одного языка несходствует с составом другого, и что во всяком языке слова получают силу и знаменование свое во первых от корня, от которого они происходят, во вторых от употребления. Мы говорим: вкусить смерть; французы не скажут gouter, а говорят subir la mort. Глагол их assister, по нашему значит иногда помогать, а иногда присутствовать, как например: assister un pauvre, помогать бедному, и assister à la ceremonie, присутствовать при отправлении какого нибудь обряда. Каждый народ имеет состав речей и свое сцепление понятий, а потому и должен их выражать своими словами, а не чужими, или взятыми с чужих. Но хотеть русский язык располагать по французскому, или теми же самыми словами и выражениями объясняться на русском, каким французы объясняются на своем языке, не то ли самое значит, как хотеть, чтобы всякий круг знаменования Российского слова равен был кругу знаменования соответствующего ему Французского слова (стр. 36–41).

Шишков совершенно прав. Французский язык имеет за собой иную систему мышления и имеет разные системы мышления, закрепленные за разными языковыми системами, вместе соединенными в одну систему французского языка. Правильными в этом случае считал замечания Шишкова и Пушкин.

Но для тогдашнего писателя именно и нужно было то, что Шишков считает недостатком.

Вот что возразил Шишкову Макаров:

Сочинитель рассуждения о слоге утверждал (стр. 305), что каждой народ в составлении языка своего умствовал по собственным своим понятиям, весьма различным от другого народа, подает оружие на себя; ибо в отношении к обычаям и понятиям, мы совсем теперь не тот народ, который составляли наши предки; следовательно хотим сочинять фразы, как французы, как немцы, как все нынешние просвещенные народы314.

Споря со старым стилем, Макаров полемизирует с Цицероном, может быть, для того, чтобы при помощи имени античного оратора было легче ввести имена оратора английского парламента и оратора французской революции:

…Естьли бы сам Цицерон жил в наше время, то не стал бы забавлять Читателей антитезами на двух, или трех страницах. Фокс и Мирабо говорили от лица и перед лицом народа, или перед его поверенными, таким языком, которым всякой, естьли умеет, может говорить в обществе; а языком Ломоносова мы не можем и не должны говорить, хотя бы умели… (стр. 39).

Литература нуждалась в другом словоотношении и получила его, использовав новую систему перевода.

Не нужно представлять себе, что механически язык перевода стал языком высокой прозы. До этого был славяно-российский язык перевода, язык Елагина, Фон-Визина, и там чувствовалась необходимость нового отношения между словом и предметом. И потому возник интерес к синонимам, к со-словам, к разъединению их, казалось бы, одинакового значения.

Нужен был слог именно для литературы. Это превосходно понимал Шишков и написал об этом в «Прибавлении к рассуждению о старом и новом слоге» (СПб., 1804).

Средний язык в книжном языке есть средний слог; но средний язык в языке разговоров есть почти то же, что средняя точка на поверхности шара (стр. 118).

Стиль статей Шишкова и стиль статей Карамзина отличаются друг от друга, конечно, гораздо меньше, чем язык докарамзинской и после-карамзинской беллетристики.

Происхождение нового языка беллетристики из перевода было ясно Белинскому.

Карамзин сам появился из числа переводчиков. В цензурной ведомости 1786–1788 годов мы находим его как рядового профессионального переводчика315.

Макаров в своей полемике с Шишковым сознательно противопоставлял новый средний стиль старому книжному языку:

…есть важная причина не хотеть книжного языка: Везде напоследок он сделался некоторым родом священного таинства, и везде там, где он был, Словесность досталась в руки малого числа людей316.

В своих книгах Шишков нарочно смешал примеры из переводов с примерами из прозы Карамзина, не решившись, быть может, прямо на него напасть.

Стиль Карамзина, в прошлом – переводчика, Шишков воспринимает как стиль переводной, и, может быть, исторически он прав.

Враждебная группировка через массовую книгу, через книгу детскую переносила определенную систему языкового мышления, вводя новый стиль, и спор был, так сказать, спором политическим. Но к тому моменту, когда он появился, уже изменились основы этих группировок, изменялась функциональная значимость недавно появившейся языковой системы. Карамзинскому языку не суждено было стать языком третьего сословия.

Карамзинский язык частично вошел в русскую журналистику.

Здесь удержалась перифраза, которая временами даже шокировала всех своей неожиданностью.

Против перифразы высказался очень рано, в 1822 году, и Пушкин в заметке «О слоге»:

Д’Аламбер сказал однажды Лагарпу: не выхваляйте мне Бюффона; этот человек пишет – благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное гордое, пылкое и проч. Зачем просто не сказать – лошадь. Лагарп удивляется сухому рассуждению философа, но Д’Аламбер очень умный человек, и, признаюсь, я почти согласен с его мнением.

Замечу мимоходом, что дело шло о Бюффоне, великом живописце природы. Слог его цветущий, полный, всегда будет образцом описательной прозы. Но что сказать об наших писателях, которые, почитая за низость изъяснять просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами? Эти люди никогда не скажут дружба не прибавив: сие священное чувство, коего благородный пламень и пр. Должно бы сказать: рано поутру, а они пишут: едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба. Как это все ново и свежо! Разве оно лучше потому только, что длиннее?

Читаю отчет нового любителя театра: сия юная питомица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Апол… Боже мой! а поставь: эта молодая хорошая актриса, и продолжай так же, – будь уверен, что никто не заметит твоих выражений, никто спасибо не скажет. И разве завистливый зоил, коего неусыпная зависть изливает усыпительный свой яд на лавры русского Парнаса, коего утомительная тупость может только сравниться с неутомимой злостию. Боже мой! Зачем просто не сказать лошадь, не короче ли?317

Впоследствии Пушкин написал, не называя Карамзина («Мысли на дороге», 1835):

Ничтожество общее. Французская обмельчавшая словесность envahit tout. Знаменитые писатели не имеют ни одного последователя в России, но бездарные писаки – грибы, выросшие у корней дубов: Дорат, Флориан, Мармонтель, Гимар, m-me Жанлис – овладевают русской словесностию…318

Приговор, несомненно, суровый.

Развитие французской литературы (т. е. французского общества) и развитие русской литературы (русского общества) не оказались единоцентростны.

Более удержался карамзинский язык в русской поэзии, в определенном выборе системы словосочетания. И меньше в русской прозе.

Н. Страхов в «Заметках о Пушкине» писал: