Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Кризис привел туда же и Пушкина. Пушкина, который думал о своей родословной и одними этими думами совпадал с Евгением – героем «Медного всадника». Сюда же пришла и разоренная дочка богача Гончарова, Натали.

За окнами был разоренный Петербург.

Город беднел и в то же время рос.

В 1750 году в нем было 138 000 жителей, а в 1833 году – 445 000.

Вырастают новые дома.

Но к этому росту Ф. Булгарин делает следующее примечание:

Приращение класса военных и чиновников, ищущих всегда удобных помещений, значительно содействует умножению домов334.

В городе была безработица, та безработица, которая создала нового чиновника, не имеющего ничего общего с бойким повытчиком старого времени.

С годами она росла.

О ней пишет Белинский в 1846 году:

Еще и теперь, в наше время, когда правительство давно уже затрудняется не выбором чиновников, а их излишеством, когда на каждое самое ничтожное место является по сту кандидатов и искателей, и когда деньги смело уже соперничествуют с чином, – и теперь, говорим мы, кто не служит, не имеет чина, на того все смотрят с таким удивлением и таким любопытством, как стали бы смотреть на человека, который летом, в жары, ходит в медвежьей шубе, а зимою босиком, в одной рубашке…335

Литература о бедном чиновнике появилась не в купеческом городе, а в городе чиновника.

В физиологическом очерке «Петербург и Москва»336 тот же Белинский писал:

Слово «чиновник» в Петербурге такое же типическое, как в Москве «барин», «барыня» и т. д. Чиновник – это туземец, истый гражданин Петербурга. Если к вам пришлют лакея, мальчика, девочку хотя пяти лет, каждый из этих посланных, отыскивая в доме вашу квартиру, будет спрашивать у дворника, или у самого вас: «здесь ли живет чиновник такой-то?» хотя бы вы не имели никакого чина и нигде не служили и никогда не намеревались служить. Такой уж петербургский «норов»!

Белинский точно знал, что такое чиновник и кто такой бедный чиновник, кто такой Акакий Акакиевич и Макар Девушкин.

Чиновничество в России отчасти было тем, чем было во Франции, – классом мелких служащих в торговых предприятиях. Фурье в России был бы мелким чиновником. И раскаялся бы вместе с Достоевским.

Теория славянофилов, возможно, представляет собою попытку теоретически осмыслить затянувшийся кризис XIX века как процесс оригинального, истинного русского развития страны. Отсюда, с одной стороны, симпатия славянофилов к кустарному производству, а с другой стороны – ориентация их на XVII век, через голову века XVIII, века крупных мануфактур.

XVII век по хозяйственному своему строю более схож с николаевской Россией, чем XVIII век. Отсюда и критика Петра, который не сумел, по мнению славянофилов, организовать мелкого производителя.

Славянофилы резким образом изменяют отношение к народности.

XVIII век знал народность, но народность эта пародийна. Чулковские сказки и сказки Левшина приблизительно так относятся к народности, как Сервантес в «Дон Кихоте» относился к рыцарскому роману.

Отношение это перешло и к Пушкину. Николай Полевой указывал на связь пушкинского «Руслана и Людмилы» с псевдонародностью XVIII века.

Народность же, взятая всерьез, как направление, – это дело XIX века. В натуре, т. е. в реальном историческом процессе, оно было окрашено и переосмыслено западным влиянием.

О литературном языке пушкинской эпохи и о языке Пушкина

Рядом с литературными языками, шишковским, карамзинским, существовали другие языковые системы, другие нормы. Каждая из языковых систем, как, например, языковая система русской деловой речи (канцелярской), возникла, вероятно, как результат отставания определенного языка. Т. е. языковые законы определенной отрасли языкоупотребления не имманентны законам этой отрасли, а представляют собой использование определенной языковой стадии.

Здесь кстати будет упомянуть об образовании у нас языка делового и дипломатического. В начале XVIII века этот язык разделял общую участь Русского Слова: он был груб, суров, испещрен до невероятности иностранными словами. Но верх странности и дикости являлся в слоге канцелярском и приказном. Во всех языках слог деловой и юридический известен своим варварством и упрямством в сохранении обветшалых, диких форм, в которых живет и процветает ябеда. В Англии, на пирушках адвокатов, первый тост произносится: да здравствует непонятность законов. Приказные составили свой собственный афинский язык, чуждый непосвященным в их таинства. Вместо того, чтобы сказать, например: в исступлении он заговорил по французски, они писали: в азарте начал объясняться на иностранном диалекте. Если мы замечали, что надлежало бы сказать: на французском языке, они давали в ответ «Помилуйте кто так станет писать! Язык во рту». Начальник предписывал: отыскать купчиху Васильеву. Подчиненный доносил: я получил предписание В.Пр. об отыскании купчиху Васильеву. На замечание: в этом периоде нет грамматического смысла, ответом было: «Это канцелярский штиль, в суде поймут»337.

Это язык подьячих. Им попрекала Щеголиха Новикова. Язык этот в литературе помнили, чтобы не применять.

В литературе боролись анархисты и карамзинисты.

Боролись арзамасцы. Они были за карамзинистов.

Шишкову возражал Дашков. Он был тем, что называли тогда – архивный юноша. Молодой привилегированный бюрократ.

От чьего имени?

В Царствование Александра I последовала важная перемена в исправлении делового слога. По учреждении министерств, особенно в Министерстве Внутренних Дел, устроенном трудами князя В. П. Кочубея, стали пещись о водворении хорошего, ясного, правильного, благородного языка, в делах государственных и частных; последствия сих добрых начинаний вскоре оказались по всем частям, и если еще не повсюду распространилось последование полезным примерам, виною тому обширность империи и закоренелость предрассудков и привычки. Слог канцелярский, форменный, темный и тяжелый, имел значительно вредное влияние и на многих литераторов наших: большая их часть, состоя в гражданской службе, невольно принимали выражения и обороты приказные и, сами того не зная, портили тем язык книжный. В наше время особенно очищается и облагораживается слог деловой, трудами ученых и образованных людей, посвящающих себя службе гражданской. И в средних и в нижних инстанциях стараются очищать и исправлять язык, иногда следуя даже с излишнею ревностию нововведениям и умничаниям незванных грамотеев. Язык высших правительственных мест достиг приличных ему свойств: точности, ясности, силы и благородства. Имея счастие видеть, в числе моих слушателей, некоторых из ревностных поборников сих благих успехов, не смею оскорблять из скромности наименованием их или указанием на сочиненные ими бумаги и акты. Но в истекающем году два государственных мужа, оставив земное поприще, дали мне горестное право говорить о них, как думаю и чувствую.

Первый, граф Михаил Михайлович Сперанский (в молодых летах участвовавший в звании директора Канцелярии М. В. Д. князя Кочубея, в упомянутом мною исправлении делового слога), воздвиг себе нетленный памятник в Истории Русского Права, ревностно и удачно исполнив святую волю нашего благолюбивого монарха, собранием, сочинением и изданием Свода Российских Законов… Приемником его, к несчастию, на слишком короткое время, был незабвенный для всех, кто знал и понимал его, Дмитрий Васильевич Дашков. Выступив в молодых летах, как мы уже упоминали, с блистательным успехом на поприще литературы, он впоследствии посвятил свои труды, таланты, знания и жизнь службе государственной… Скажем, что едва ли кто в России владеет так русским языком, как владел им Дмитрий Васильевич: и это было у него не следствием размышления и искусства, а сделалось привычкою, второю натурою338.

В александровско-николаевскую эпоху появился новый язык. Язык первой империи, язык по-своему точный, язык Сперанского.

Пушкин – собеседник Полины и екатерининский дворянин. Превращенный в бедного чиновника, он презирает новое дворянство при дворе и Сперанского, которого называет пылким и невежественным поповичем (popovitch turbulent et ignare)339.

В России и Пушкин, и Сперанский оказались побежденными.

Но язык побежденного Сперанского через дворянство, обращенное в высшее чиновничество, вошел в литературу.

Возможно, что арзамасцы, думая, что они ученики Карамзина, были ученики этого поповича.

Что же произошло с другими языковыми системами?

Вся совокупность сегодняшнего языка представляет не