Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

наших впредь не употреблять ясных слов в неясном смысле, а еще меньше в двояком: а то сделаться может великое то неудобство, что деревенские жители не будут разуметь городских (стр. 56).

И далее:

Они между собой имеют язык свойственный им одним; ибо говорят, подло изъясняться обыкновенным языком. И так нет ни самой последней безделицы, которая бы не была произносима пышными словами (стр. 125).

Здесь идет спор о речи обиняком и перифразе. Эту речь часто называют женским наречием.

Все екатерининские журналы особо отмечают женский язык своего времени:

…Необходимо также должен я уметь портить Руской язык, и говорить нынешним щегольским женским наречием: ибо в наше время почитается это за одно не из последних достинств в любовном упражнении291.

Женский язык, он же язык петиметра, не только существует, но он даже осознан как построенный по образцу французскому:

Модное наречие петербургских щеголих, многим нашим девицам вскружило головы. Все такие модные слова, в Живописце напечатанные, они вытвердили наизусть и ввели во употребление; но при том чувствуют еще во оном наречии великой недостаток: по чему хотят посылать нарочного поверенного, который будет стараться все слова в модном наречии употребляемые собирать и сообщать к нам в Москву292.

«Живописец» боролся или думал, что он борется с этой эпидемией. Книжки его читали:

…Обе мои дочери, листов ваших из рук почти не выпускают с того времени, как они выходить стали293.

Но, оказывается, книжки воспринимаются не как сатира, а как учебник:

…Пропал я, господин Живописец, я думал, что дочери мои любят ваши листы для нравоучений в них содержащихся; ничего этого не бывало: они выбирают из них только модные слова, и наизусть их вытверживают. Я застал, что они слова списывают на особом листе; все они кажутся приятны, а наипаче сходят с ума от медного таза и беспрестанно его твердят. Дайте совет, что мне делать?294

Здесь идет речь о перифрастическом названии дней недели295.

Есть в новиковских журналах и переписка издателя с женщиной. Разговор идет о стиле.

…Mon coeur, Живописец!

Ты радость безпримерный автор – по чести говорю, ужесть как ты славен; читая твои листы, я безподобно утешаюсь; как все у тебя славно: слог разстеган, мысли прыгающи – по чести скажу, что твои листы вечно меня прельщают: клянусь, что я всегда фильетирую их без всякой дистракции. Да и нельзя не так, ты не грустен, шутишь славно, и твое перо по бумаге бегает безподобно. – Ужесть, ужесть, как прекрасны твои листы296.

Женщина-корреспондент была уже сотрудником журнала «Трутень». Конечно, это была стилизация и мистификация, но существование писательниц-женщин дает мистификации мотировку.

Г. Издатель.

Не поверишь радость, в какой ты у нас в моде. Ужесть как все тебя хвалят, и все тобою довольны. Я сама много раз от московских наших щеголих слыхала, что тебе пред всеми дают преимущество; а я твоего Трутня ни на какие книги не променяю. После покойного старичка, моего батюшки, досталось мне книг очень много, только по чести я ни одной не беру в руки. Божусь тебе, что принявшись за оную, провоняла бы сухою моралью: об заклад бьюсь, что ты не отгадаешь, какие ето книги? – всьо Феофаны да Кантемиры, Телемаки, Роллени, Летописцы и всякой едакой вздор. Честью клянусь, что я читая их ни слова не разумела. Один раз развернула Феофана, и хотела читать, но не было мочи; не поверишь радость, какая сделалась теснота в голове297; а что принадлежит до твоего Трутня то по чести я ни когда не устаю ево читая: ужесть как хорош!298

Но дальше идет ссора.

Вещь оказывается перередактированной:

Господин Издатель Трутнев!

Я ужесть как на тебя зла: я тобой взбешена, ах! радость какой ты несносный человек; по чести етова я не вабражала вазможнали што тебя ништо не может удержать ат такой склонности, какая тебе не делает чести, ты мне кажешься пахожим в етам на женьщину; из наших сестер: неуймешь какетку от амуров, манерщицу от нарядов; а тебя от переправок чужих сочинений. Ето радость очень гадка! простила бы я твою переправку, когда бы ею сочинение мое было исправлено; а то позволь себе сказать: оно испорчено! ты радость невыразумел мысли живописицы: она в первой картине изобразила только пранырства подлога человека, какой может не выше Секлетаря был, а ты ево пожаловал судьею. Другая испорченаж, да еще таки с милости. А в третей у ней представлен Худасмысл с надписью: каков был с молоду худой резолют в делах приказных, таков поныне, такаву, видна и умереть ему што есть пряма Худасмысл. А ты ево назвал: худым человекам, и худым судьею; из чево разуметь можна; безсовеснова, грабителя и неправосуднова. – Худасмысл правда что судья; да он только ета имя на себе носит; а дела делает: ево Секлетар и другие судьи товарищи. Ты радость поумничал, да не к стате. А ином уж я и не гаворю: што из женскава слова сделал ты подьяческай, наставил ни к чему: обаче, иначе, дондеже, паче Мы едаких речей ничуть не пишем, у мущин они в употреблении, а у женщин нет299.

Новиков не отвечает прямо на обвинение в слоге подьяческом. Он нападает на женский слог.

…Вы жалуетесь, что я женский ваш слог испортил, и сделал подьяческой. – Уведомьте меня сударыня, что вы разумеете под словом женской слог; то ли, что женщинам и в писаниях погрешности прощать надлежит, или только то, что ваше письмо написано слогом женщины неправильно говорящей, и с позволением вашим, свойств и правил русскова языка незнающей300.

Женский язык XVIII века – это язык просвещенной женщины, язык интернациональный.

История с женским языком продолжается и в XIX веке.

Карамзин называет себя писателем для дам.

Макаров в своей критике на книгу Шишкова писал:

…Похвалы Аристархов приятны самолюбию, но похвалы Делий несравненно милее сердцу. Лавры, из нежных рук женщины любезной, всегда были почитаемы за драгоценнейшую награду, за украшение и для шлема Рыцаря, и для блистательного венца Повелителя народов301.

Для Карамзина женщина не только судья, но и создатель законов в языке и литературе:

Милые женщины, которых надлежало бы только подслушивать, чтобы украсить роман или комедию любезными, щастливыми выражениями, пленяют нас не-Рускими фразами. Чтож остается делать Автору? выдумывать, сочинять выражения; угадывать лучший выбор слов; давать старым некоторый смысл, предлагать их в новой связи, но столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть от них необыкновенность выражения! Мудрено ли, что сочинители некоторых Руских комедий и романов не победили сей великой трудности, и что светские женщины не имеют терпения слушать или читать их, находя, что так не говорят люди со вкусом? Естьли спросите у них: как же говорить должно, то всякая из них отвечает: и не знаю, но это грубо, несносно302.

Продолжение этой традиции мы видим в посвящении Пушкина к поэме «Руслан и Людмила» (1820):

Для вас, души моей царицы,

Красавицы, для вас одних

Времен минувших небылицы,

В часы досугов золотых,

Под шопот старины болтливой,

Рукою