Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Примите жь вы мой труд игривый!

Ничьих не требуя похвал,

Счастлив уж я надеждой сладкой,

Что дева с трепетом любви

Посмотрит, может быть, украдкой

На песни грешные мои303.

В это время Карамзин еще писал, но уже иначе.

Дамы не были довольны «Историей государства Российского». Они враждебно относились к стилю произведения, и, очевидно, возражения их как-то звучали и для Пушкина. Правда, он ругает один дамский отзыв:

…Признаюсь, ничего нельзя вообразить глупее светских суждений, которые удалось мне слышать; они были в состоянии отучить хоть кого от охоты к славе. Одна дама (впрочем очень милая), при мне, открыв вторую часть, прочла вслух: Владимир усыновил Святополка, однако не любил его… «Однако! зачем не но? Однако? чувствуете ли вы всю ничтожность вашего Карамзина?»304

«Руслан и Людмила» – победа старого стиля Карамзина над поздним.

Но победа была не полна и не окончательна.

Карамзин и карамзинисты писали для женщин, вернее, они выполнили давний завет Тредьяковского – писать языком изрядной компании. Но это не путь, по которому пошла пушкинская проза.

В заметке «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова» (1825) Пушкин сочувственно цитирует мнение Лемонте:

Упомянув об исключительном употреблении французского языка в образованном кругу наших обществ, г. Лемонте, столь же остроумно, как и справедливо, замечает, что русский язык чрез то должен был непременно сохранить драгоценную свежесть, простоту и, так сказать, чистосердечность выражений. Не хочу оправдывать равнодушия к успехам отечественной литературы, но нет сомнения, что если наши писатели чрез то теряют много удовольствия, по крайней мере язык и словесность много выигрывают. Кто отклонил французскую поэзию от образцов классической древности? Кто напудрил и нарумянил Мельпомену Расина и даже строгую музу старого Корнеля? Придворные Людовика XIV. Что навело холодный лоск вежливости и остроумия на все произведения писателей XVIII столетия? Общество M-mes du Deffand, Boufflers, d’Espinay, очень милых и образованных женщин. Но Мильтон и Данте писали не для благосклонной улыбки прекрасного пола305.

Тут Пушкин не вспомнил о посвящении к «Руслану и Людмиле».

Проза Карамзина и роман

Левшинский сюжет, сюжет ходовых вещей XVIII века, основан на занимательности.

Части не связаны друг с другом.

Это, конечно, не относится к таким полемическим вещам, как «Повесть о новомодном дворянине», рассказывающая о приключениях подьяческого сына. От «Новомодного дворянина» зависит, может быть, роман Измайлова «Евгений».

Но эволюция пошла по двум путям.

Появился роман нравоописательный.

Одновременно на фоне изобилия невероятных приключений, на фоне сложности и запутанности могла появиться карамзинская проза, связанная стадиально с западной повестью того времени.

Проза о чувстве, а не о событии.

Так называемый русский сентиментализм резко отличается от своего английского тезки. Романы Стерна имеют сюжетное построение, но сюжет у них пародирован. Литературные условности педализированы, выделены, сделаны основною ощутимой частью произведений.

Спародирован и развертывающийся материал. В частности, совершенно пародийны научные сообщения. Они взяты из арсенала главным образом средневековой учености, по принципу курьеза.

«Сентиментальное путешествие» Стерна – это путешествие с пропуском достопамятного и с установкой на обыденное.

Это целая программа отношения к миру.

«Путешествие» Карамзина довольно резко противостоит «Путешествию» Стерна, так как у Карамзина дан и ряд фактических сведений. Его «Путешествие» даже книжно, т. е. иногда путешествие является только предлогом для того, чтобы показать или вставить в описание наиболее ценную деталь, книжную или газетную.

Из-за этого у Карамзина иногда бывают временные неувязки.

Но карамзинское «Путешествие» не просто путешествие, а путешествие, так сказать, противо-романное.

Роман переводной существовал в русской литературе того времени, и Карамзин, так сказать, пародировал роман.

Приведу один отрывок из «Писем русского путешественника»:

…Еще другая мысль пришла мне в голову. Некогда начал было я писать роман, и хотел в воображении объездить точно те земли, в которые теперь еду. В мысленном путешествии выехал из России, остановился я ночевать в корчме: и в действительном то же случилось. Но в романе писал я, что вечер был самый ненастный; что дождь не оставил на мне сухой нитки, и что в корчме надлежало мне сушиться перед камином; а на деле вечер выдался самый тихий и ясный. Сей первый ночлег был несчастлив для романа: боясь, чтобы ненастное время не продолжалось и не обеспокоило меня в моем путешествии, сжег я его в печи, в благословенном своем жилище на Чистых Прудах. – Я лег на траве под деревом, вынул из кармана записную книжку, чернильницу и перо и написал то, что вы теперь читали306.

«Письма русского путешественника» – вещь жанрово совершенно сознательная и показывающая, что в России того времени есть противопоставление романа другим видам прозы. Есть борьба между романом и фактологической прозой.

Карамзинский сюжет с его нарочитой простотой обозначает перенос интереса на жизнеотношения.

Сам по себе реально работающий сюжет, т. е. сюжет еще не эстетизированный, семантически окрашенный своей первоначальной функцией, служит для того, чтобы в произведении изменять системы жизнеотношений, переключать их и переосмысливать.

О Полине

Женщина-писательница – героиня повестей карамзиниста Шаликова.

Литературой его героиня приобретает любовь Агатона, становится из читательницы писательницей:

Первою страстию Нанины было чтение; первым образованием ее ума были книги, привозимые нашими рапсодами в провинции. Нанина училась французскому языку очень мало; не имела случая заниматься им ни в сочинениях, ни в обществе, и долженствовала ограничить начало своего литературного просвещения дурными переводами дурных подлинников. К нещастию для Нанины в сию эпоху чудесные романы самой нероманической страны в свете, Англии, приносили – по крайней мере у нас – лучшую прибыль в торговле умом и безумием человеческим…

…Агатон читает прекрасные стихи, ученые сочинения Нанины, и слышит о славе ее в искусствах и художествах; но Агатон ни где не встречается с Наниною307.

Эти женщины были друзьями карамзинистов.

Позднее – положение меняется.

Катерина Пучкова уже высказывается против французского языка. Это уже женщина-шишковистка. Она за славяно-русский язык, хотя в ее книге «Первые опыты в прозе» (М., 1812) резкое столкновение группировок смягчено.

В «Письме к приятельнице» она писала:

Веришь ли? мне сказывали, что Милена начинает читать русские книги, и оставя всех иностранных краснобаев садится за Несторов Летописец? Чему это приписать? не уже ли мои слова произвели желаемое действие? Милая умная Милена, брося все бредни заморские будешь краса Парнаса Русского! Стыдно по наслышке судить о словесности отечественной; с каким всегда восхищением говорила она о женщинах сочинительницах! какая способность к стихам, какая легкость в прозе оказалась в ней с самых юных лет!! Но для чего, спросят меня, для чего Милена не пишет? Не уже ли она испугалась ненавистников женского ума, которые запрещают им упражняться в науках, уверяя, что женщинам свойственна простота? Между тем господа неприятели женского просвещения каждый день видят жертвы праздности и рассеяния. Но не о том речь. Милена знала, что Патриарх нашей словесности написал к одной любительнице муз308.

Пиши, не будешь ты тем меньше хороша:

В прекрасной быть должна прекрасная душа.

Чтоб дамам не писать, в котором ты законе?

Минерва женщина и вся беседа муз

Не пола мужеска на Геликоне.

Следовательно, по мнению Сумарокова женщина, занимающаяся словесностью, должна иметь прекрасную душу. Милена полюбила, увы! не Русское слово, а язык иностранной! на нем она пишет, на нем