Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

выполнения, «важен». Если вместо него взять какое-нибудь путешествие, особенного делового характера, то такой разницы не получилось бы.

Что же представляло собой учение о трех стилях?

Существовал реликтный, феодальный строй, который имел свой язык, свой не по происхождению, а по присвоению. Свою философию. Рядом существовала сложившаяся уже новая жизнь, с иными производственными отношениями и иным языком. Запретить эту систему было невозможно. Казалось, что она будет существовать не расширяясь. Ей был положен предел – «обыкновенные дела». Она не должна была перестраивать философию и историю, которая не должна была определяться новыми отношениями.

На этой почве создалось учение о стилях. Причем дворяне в деловых отношениях пользовались низким стилем. Высокий стиль существовал для них и для группировок с ними связанных как за́мок, в который можно было удалиться.

Мещанская комедия и низкий стиль – это притязания нового способа мышления, нового класса – буржуазии – определять, решать и перестраивать все человеческие отношения на новых основаниях. Так, в голландской живописи и в церковных сюжетах Иисуса, Марию и Иосифа одевали в современное голландское платье.

Для карамзинистов – характерно притязание все рассказывать средним стилем. Пример, предложенный Макаровым, интересен потому, что в нем пересказывается этим стилем высокий «предмет».

Поэтому в пародиях, предшествовавших появлению «Истории государства Российского», русская история пересказывалась обычным карамзинским стилем.

Но притязания на гегемонию кончились. Учение о стилях восстановилось, и «История государства Российского» была написана высоким ораторским стилем.

Попытку пересказать русскую историю голосом нового класса позднее сделал Полевой. Но договорить ему не дали.

Для современников изменение стиля Карамзина было падением, а может быть, изменой.

Карамзин сам был чужд этим толкам и браням. Кончив издание «Вестника Европы» (с 1803 года), он в течение пятнадцати лет не печатал ничего и занимался только своею историею. Она удовлетворяла многим требованиям (я говорю только в отношении к языку), но, воля ваша! – прежде он писал лучше. И повести его, и «Письма русского путешественника», и статьи «Вестника Европы» написаны слогом приятным, естественным, не отвергавшим прикрас, но и не гонявшимся за красотами. Я несколько раз читал его «Историю Русского Государства»; занимаясь сочинением грамматики, разложил большую часть его периодов, исследовал почти все обороты; находил многое хорошим, прекрасным, правильным, классическим, но вздыхал о «Бедной Лизе». В слоге его Истории видны принужденность, старание быть красноречивым, насильственное округление периодов: все искусственно, все размерено, и не то, что прежде. Поневоле воскликнешь с Пушкиным:

И, бабушка! затеяла пустое:

Окончи лучше нам Илью Богатыря!281

Так писал Греч в мемуарах.

Иначе он писал в официальном руководстве.

Несколько слов о переводах

О том, насколько оживлена была переводческая деятельность в XVIII веке, можно заключить по обычаю давать объявления о том, что такие-то книги уже переводятся.

Переводчики боялись, что одновременно кто-нибудь другой переводит ту же книгу.

Такие объявления имеются в «Санктпетербургских» и «Московских ведомостях».

Приведу некоторые из «Московских ведомостей» за 1791 год:

Трудящимися в преложениях иноязычных книг на российский язык дается знать, что по высочайшему соизволению переводятся, и скоро выходить будут из печати следующие сочинения.

Дальше идет 17 названий, из них № 10 – это «История 30-летней войны» Шиллера (№ 64).

Такие объявления даются часто. Например, в этом же номере газеты мы находим анонс, очевидно, данный частным переводчиком:

Книга «Нещастный неаполитанец» переводится и скоро будет напечатана.

Подобное же извещение напечатано в № 68:

Трудящимися в переводах иностранных книг сим извещается, что книга под названием Lolotte et Fanfan переводится; половина оной уже переведена и отдана в печать.

Проследим историю издания этой книги.

В № 69 объявление повторяется.

Объявление же о выходе книги «Лолотта и Фанфан» помещено в № 103, т. е. она вышла в декабре, а объявление о том, что она переведена наполовину, было дано в августе.

В книжной лавке московских купцов Калчугина и Переплетчикова, у нового каменного Никольского мосту, что прежде сего была университетская, в продажу вступили следующие вновь из печати вышедшие книги… 2) Лолотта и Фанфан, или приключение двух младенцев, оставленных на необитаемом острове. Англинское сочинение; в 4 частях; перевод с французского. – Книга сия одобряет себя наилучшим образом чтению, приятным и занимательным повествованием, любопытными описаниями неизвестных предметов, встречающихся в отдаленных странах света, нежными и трогательными положениями, чувствительность в читателе возбуждающими; словом, принадлежит к числу тех отличающихся изящностью своею Англинских Романов, которых чтение всякому возрасту и полу дозволить можно, и в которых во всей точности соблюдено правило, чтоб приятное никогда не было разлучено с полезным. Цена сей книги в бум. и без оной 2 руб. в пер. 230 коп.282

Именно отрывками из этого перевода романа Дюкрэ-Дюмениля, как мы увидим дальше, оперировали шишковцы в споре с карамзинистами.

Шишков в своем «Рассуждении о старом и новом слоге российского языка» задел и эту книгу:

…мы думаем быть Оссиянами и Стернами, когда, рассуждая о играющем младенце, вместо: как приятно смотреть на твою молодость! – говорим: коль наставительно взирать на тебя в раскрывающейся весне твоей! Вместо луна светит – бледная Геката отражает тусклые отсветы. Вместо: окна заиндевели – свирепая старица разрисовала стекла. Вместо: Машинька и Петруша, премилые дети, тут же с нами сидят и играют – Лолотта и Фанфан, благороднейшая чета гармонирует нам (стр. 58).

В быту XVIII века прозаических книг много, об этом пишет в своих записках М. А. Дмитриев. Причем им указан только «деревенский читатель», т. е. читатель дворянский. Это объясняется, вероятно, установкой самого Дмитриева. Любопытны его указания, что после времен Карамзина переводы упали, и действительно, издательская деятельность начиная с XIX века падает. Получается впечатление, что сузилось количество читателей.

Приведу отрывки из книги Дмитриева «Мелочи из запаса моей памяти»:

Наша литература последней половины прошедшего века была не так слаба и бесплодна, как некоторые об ней думают. Она ограничивалась не одними цветочками, но приносила и плоды, которыми в свое время пользовались и наслаждались. Взглянем, например, на переводы. В семисотых годах у нас переведены были с древних языков Гомера Илиада, Одиссея и Батрахомиомахия; Анакреон (в стихах), Гелиодор, Исократ, Ксенофонт, Платон, Аристотель, Эпиктет, Плутарх, Эвклид, Архимед (с лат.), Павзаний, Аполлодор, Диодор Сицилийский, Элиан, Геродиан, Теренций; Виргилия Энеида (в стихах) и Георгики, Горация послание к Пизонам (в стихах), Сатиры (в стихах же) Овидий, Дионисий Катон, Клавдиан, Авл Геллий; Цизерона: О должности, О старости, О существе богов; Сенека О промысле, Петроний, Юлий Цесарь, Саллюстий, Корнелий Непот, Светоний, К. В. Патеркул, Валерий Максим, Тацита О нравах Германцев и Жизнь Агриколы; Курций, Л. Анний Флор; шесть писателей истории о Августах и Иосиф Флавий (с латинского).

Много ли имели эти книги читателей, я не знаю, но так как они печатались, и так как издания повторялись, то стало быть от них не было убытку издателям. Мне хотелось бы когда нибудь составить полный каталог всем этим переводам с обозначением годов изданий и имен переводчиков, если найду нужные для этого библиографические пособия.

Эти переводы упали более с эпохи усовершенствования слога. Со времени Карамзина, людям, узнавшим язык новый, благозвучный, тяжело стало читать старые (стр. 46–47).

Дело идет о переводах докарамзинских. Карамзинизм вводит совершенно новые имена.

О них враждебно пишет Пушкин. Далее Дмитриев пишет:

Но тогда еще мало знали иностранные языки. В столицах не было еще библиотек для чтения книг за некоторую плату; не было еще огромных журналов, в которых ныне печатаются целые романы; и потому переводы больших и многотомных книг имели много читателей. По деревням, кто любил чтение, и кто только мог, заводился не