Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Он чуть лишь ободрился,

Каков то, молвил, лук;

В дожде чать повредился,

И с словом стрелил вдруг.

Потребно сильной в языке иметь навык, дабы чувствовать самомалейшее обстоятельство могущее ослабить силу слога, или сделать его двусмысленным и недовольно ясным. В просторечии обыкновенно вместо чаять, должно, говорят сокращенно чай. Ломоносов тотчас почувствовал, что поставляя:

В дожде чай повредился

Выдет из сего двусмыслия глагола чай с именем чай, то есть китайской травы, которую мы по утрам пьем; и для того, сокращая глагол чаять, поставил чать. Подобная сему осмотрительность показывает, с каким тщанием старался он наблюдать ясность и чистоту слога274.

На это ответил Макаров:

Обезобразить слово для рифмы и меры стиха; связать другое, самое низкое, с высоким славенским, и составить выражение неприличное; выдумать третие, для ясности и чистоты слога, такое, которого нет в языке, и следственно весьма неясное; поместить в семи стихах три барбаризма – гораздо легче, нежели доказать, что это хорошо275.

И Шишкову пришлось оправдываться:

Сравнивать естественную простоту старинных стихотворений с непонятною замысловатостью нынешних новоязычных, для показания преимущества одних перед другими, не есть выдавать сии простые старинные стихи за образец красоты… Подобным же образом господин издатель Меркурия изволит толковать и о стихах приведенных в книге моей из Ломоносова276.

Дело здесь в том, что Шишков принципиально за введение в просторечие высокой речи.

Ломоносов стоит на точке зрения единства языка, а Шишков стоит на точке зрения единства жанра, получившегося в результате взаимодействия двух языков.

Книга третья. О языке в разных функциях и о гегемонии нового типа мышления

Нам кажется, что язык довольно быстро изменяется, изменяется на протяжении десятилетия. Мы говорим о реформах языка, произведенных Карамзиным.

Для того чтобы датировать какой-нибудь отрывок, какое-нибудь письмо, нужно знать, кто говорит и для чего говорит. Без этого речь начинает плыть во времени.

В нашей провинции и сейчас живут проза и стихи, созданные XVIII веком.

В IV части «Сатирического вестника» за 1790 год помещено стихотворение «Журнал любви нынешнего света», которое я помню в быту лет двадцать тому назад:

В понедельник я влюбился,

И весь вторник прострадал,

В среду я в любви открылся,

В четверток ответу ждал…

Мещанский фольклор составляется из опустившихся произведений высокой литературы и тоже чрезвычайно консервативен.

Я делал опыты с крупными поэтами, предлагая им датировать следующее стихотворение:

Мы любовниц оставляем,

Оставляем и друзей,

В смутных мыслях представляем

Пулей свист и звук мечей.

Не зараза, не забава

На уме теперь у нас,

На лице и в сердце слава

И победы громкой глас.

Скучно было бы расстаться

И любезных покидать,

Естлиб мы не шли сражаться

И злодеев побеждать.

Тех злодеев, что мешают

И любви и тишине,

Что любовниц нас лишают

И зовут от них к войне…

Мне называли Дениса Давыдова, но это «Собрание разных песен» Чулкова 1770 года (ч. I, № 115).

Здесь изменяется не язык, а отношение к языку.

Карамзин был за язык разговорный.

Вот что писал Петр Макаров о своей критике на книгу Шишкова «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка»:

Заметим еще некоторые мысли Сочинителя. Кажется, что он полагает необходимым особливый язык книжной, которому надобно учиться как чужестранному и различает его только от низкого простонародного. Но есть язык средний, тот, который стараются образовать нынешние Писатели равно для книг и для общества, чтобы писать, как говорят, и говорить, как пишут; одним словом, чтобы совершенно уничтожить язык книжный. И на что сей последний? Ныне уже нельзя блистать одним набором громких слов, гиперболами, или периодами циркулем размеренными. Ныне более требуют силы и остроумия277.

Этот язык определяется Макаровым и еще точней.

Но иначе думал арзамасец Блудов.

Слог самый простой не есть язык обыкновенных разговоров, также как самый простой фрак не есть еще шлафрок278.

Обычно считается, что включение имени Карамзина в список «Беседы» было тактическим шагом. Но нужно сказать, что и Карамзин к этому времени изменился. Вот что написал в своих воспоминаниях Вигель:

Чтобы ни говорили, а Беседа может быть не весьма с похвальными намерениями основанная, по мнению моему, была во многом полезна. Во-первых, самого Карамзина грубости Шишкова сделали несколько осмотрительным; он указывал ему на средства дать более важности и достоинства историческому слогу, более он сделать не мог, а тот с своим чудесным умом и талантом не оставил ими воспользоваться (т. II. стр. 152).

Поражение карамзинистов и негласную победу архаистов, возвращение Карамзина к докарамзинскому слогу, переход его на высокий штиль отметил Греч:

Споры славянофилов и карамзинистов умолкли или раздавались только изредка, в слабых отголосках. Совершенный им конец положило появление Истории Государства Российского, доказав, что Карамзин отнюдь не думал отвергать особенностей и красот языка церковного, а только, по свойству прежних своих сочинений, не считал надобным ими пользоваться279.

Есть старый спор о том, создал ли Карамзин новый язык. Отрывками, кусками переводов доказывают, что карамзинский слог существовал до Карамзина.

Действительно, так называемому русскому народному языку Ломоносов оставил в удел описание обыкновенных дел, то есть письмо, эпиграмму, песню.

Макаров, полемизируя с Шишковым, для того чтобы доказать преимущество нового слога, предлагал сравнить три перевода одного места из Бюффона – А. Малиновского, И. Лепехина и Н. Карамзина.

Отрывок этот посвящен описанию ощущений первого человека, сознающего свое бытие:

1. Алексея Малиновского, в книге «Дух Бюффона» (1789, стр. 1).

Я вспоминаю о той исполненной веселия и смущения минуте, в которую в первый раз возчувствовал отменное мое бытие: тогда я не мог себе представить, что я, где был, и откуда взялся. Я открыл глаза; коль превосходное чувствование! свет, небесная твердь, зеленеющая земля, прозрачные воды, все меня занимало, одушевляло и несказанным образом чувства мои увеселяло. Из чего я заключил, что все сии предметы находились во мне и составляли часть самого меня.

2. Ив. Лепехина. В 1‑й части «Естественной истории» Бюффона (1792, стр. 61).

Исполнен веселия и смущения привожу я на память ту минуту, в которую я первый раз ощутил чудное бытие мое; я не знал, что я такое был, где находился и откуда пришел. Открыв глаза какое приращение ощутил в чувствованиях! Свет, свод небесный, зеленеющая земли поверхность, кристалловидные воды, всего меня занимали, оживляли и возбуждали во мне неизреченное чувствование удовольствия: в начале мнил я, что все сии предметы во мне находяся составляли существенную моего сложения часть.

3. Карамзин. В «Пантеоне иностранной словесности» (1798, кн. II, стр. 58).

И теперь еще живо помню ту минуту радости и смятения, как в первый раз ощутил я чудное бытие свое. Не зная, что я, где, откуда взялся, открываю глава: какое неописанное чувство! Свет, небесный свод, зелень травы, кристаллы воды, все занимает, трогает, веселит меня несказанно. Мне кажется, что все предметы во мне и составляют часть моего существа280.

Разница, конечно, большая. Но разница велика потому, что предмет, взятый для