Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Дело было не так благополучно, как это казалось г-ну Вольтеру.

Пьеса Бомарше «Евгений» была переведена на русский язык Николаем Пушниковым и поставлена на Московском российском театре 18 мая 1770 года.

В пьесе играл Дмитревский. Вещь имела успех необыкновенный.

Сумароков, вероятно боясь конкуренции слезной драмы, запретил играть свои пьесы в театре.

В январе 1770 года произошла сложная интрига, в которой мы сейчас не будем разбираться261. Главнокомандующий г. Москвы граф Салтыков потребовал, чтобы трагедия Сумарокова «Синав» была представлена. Спектакль был освистан публикой. Сумароков был разбит наголову. Москва над ним смеялась.

Державин анонимно написал на него эпиграмму и потом приезжал любоваться на бешенство автора трагедий.

В день поражения Сумароков написал элегию, в которой призывал вернуться прошлое. Он вспоминал Елизавету.

Вот отрывок из этого стихотворения:

Все меры превзошла теперь моя досада:

Ступайте фурии, ступайте вон из ада,

Грызите жадно грудь, сосите кровь мою!

В сей час в который я терзаюсь, вопию,

В сей час среди Москвы Синава представляют:

И вот как Автора достойно прославляют:

Играйте, говорят, во мзду ево уму,

Играйте пакостно за труд на зло ему,

Збираются ругать меня враги и други;

Сие ли за мои, Россия, мне услуги!

От стран чужих во мзду имею не сие,

Слезами я кроплю, Вольтер, письмо твое.

Лишенный Муз, лишусь, лишуся я и света,

Екатерина зри, проснись Елисавета…

Сумароков в стихах вспоминал Елизавету. Жаловаться приходилось Екатерине. Он жаловался на директора театра Бельмонти, который поставил трагедию.

Екатерина ответила холодно, что Бельмонти исполнил только повеление графа Салтыкова и что сам Сумароков должен знать, «какого уважения достойны люди, служившие со славою и убеленные сединами».

Кроме того, Екатерина сообщила Сумарокову:

Мне всегда приятнее будет видеть представление страстей в ваших драмах нежели в ваших письмах262.

Главное было не в ответе, а в том, что копия ответа была направлена к врагу Сумарокова – Салтыкову.

Здесь Екатерина нарушила ту тайность, в которой она обыкновенно держала свое отношение к выходкам признанного тогдашнего гения Сумарокова.

В 1771 году Сумароков еще раз вернулся к спору о слезливой комедии в предисловии к трагедии «Дмитрий Самозванец».

Я приведу это предисловие, потому что в нем упоминается Михайло Чулков.

Михайла Чулкова Сумароков связывает с успехом нового искусства.

Вот предисловие Сумарокова:

Людовик XIV дал Парнасу златой век во своем отечестве; но по смерти его вкус мало по малу стал исчезать. Не исчез еще; ибо видим мы оного остатки в г. Вольтере и во французских писателях. Трагедии и Комедии во Франции пишут; но не видно еще ни Вольтера, ни Мольера. Ввелся новый и пакостный род слезных комедий; ввелся там; но там не исторгнутся семена вкуса Расинова и Молиерова; а у нас по теятру почти еще и начала нет; так такой скаредной вкус, а особливо веку Великия Екатерины не принадлежит. А дабы не впустить оного, писал я о таковых Драмах к г. Вольтеру: но они в сие краткое время вползли уже в Москву, не смея появиться в Петербурге: нашли всенародную похвалу и рукоплескание, как скаредно ни переведена Евгения, и как нагло Актриса под именем Евгении Бакханту ни изображала: а сие рукоплескание Переводчик оныя драмы, какой то подъячий, до небес возносит, соплетая зрителям похвалу и утверждая вкус их. Подъячий стал судиею Парнаса, и утвердителем вкуса московской публики!.., конечно скоро преставление света будет. Но не уже ли Москва более поверит подъячему, нежели г. Вольтеру и мне: и не уже ли вкус жителей московских сходняе со вкусом сево подъячево? Подъячему соплетать похвалы вкуса Княжичей и Господичей московских, толь маловместно, коль непристойно лакею, хотя и придворному мои песни, без моей воли, портить, печатать и продавать…

По-своему Сумароков прав. Хотя «Евгения» больше всего понравилась московским молодчикам, хотя это была модная вещь тогдашнего большого света, но действовали они, так сказать, по чужому поручению, как вообще петиметр часто передавал моду не своей классовой группировке.

Конец Сумарокова был печален. То, что раньше казалось его современникам причудами гения, сделалось теперь виною.

Сумароков выпал из своего времени. Сохранились темные слухи о последних днях его жизни.

Пил он горько.

Богач Демидов шутя выселял его из дому.

Сумароков, совершенно спившийся, ходил через Кудринскую площадь, в шлафроке, с Аннинской лентой через плечо, в кабак263.

Слухи о его падении дошли до императрицы. Пишет она о Сумарокове теперь презрительно – тому же Волконскому:

Князь Михайла Никитевич,

Не знаю правда ли, только здесь слышно, что в Москве Александр Сумароков чрезвычайно шалит и азарничает и будто он на рынке близь его дома ходит с дубинкою и разбивает горшков и всякие продажные вещи. Естли это правда, то надеюсь, что вы его уймете и не дадите людей обижать. Пожалуй осведомитесь, правда или ложь. Екатерина.

Декабря 29‑го 1772 г.264

Сумароков виноват здесь не во многом. Он виноват в том, что время ушло не в его сторону.

О шляхетской литературе и ЕЕ соседях

Нужно подойти к делу с более точными мерилами. Фраза «дворянская литература» или «крестьянская литература» ничего не говорит. Нужно уточнить, какая именно дворянская и какая крестьянская.

Державинское дворянское шляхетство, дворянство рядовых гвардейских полков было иным, чем дворянство вельможное. Вероятно, оно и говорило иначе.

Очень сложен вопрос о проникновении одной языковой системы в другую языковую систему. При языковых заимствованиях чрезвычайно важно оценивать, что именно изменяется и какие именно слова оказываются наименее устойчивыми.

При соединении двух языковых группировок, при слиянии их языковые дублеты будут искать себе осмысления, будут становиться новыми словами. Любопытно было бы проследить, как проникает язык одной группировки в язык другой группировки в недрах одной нации.

Державин – новый человек жилблязовского типа. Их было много, этих Жилблязов со шпагами. Они подымались, принося с собою, кроме шпаги, свое сомнительное дворянство. Вернее, свое положение потомков каких-то местных группировок верхнего слоя.

Державин ввел в высокий язык оды солдатские навыки, навыки гвардии.

Просторечие Шишкова, может быть, связано с просторечием дворянства. Оно ограничительного характера.

Просторечие Державина, его собственное просторечие в исторической перспективе – результат становления новой социальной группировки.

Державин начал в литературе площадной:

Кто бы мог отгадать, какой был первый опыт творца Водопада? – переложение в стихи или лучше сказать на рифмы площадных прибасок на счет каждого гвардейского полка! Потом он обратился уже к высшему рифмованию и переложил в стихи несколько начальных страниц Телемака, с Русского перевода. Когда же узнал правила поэзии, то взял в образец Ломоносова. Между тем, читал в оригинале Геллерта и Гегедорна265.

Когда группа Державина, группа мелкого дворянства, шляхетство, группа Болотова, мелких землевладельцев, впоследствии покрупневших на разделе чужой земли, подымалась по социальной лестнице вверх, то она ввела в высокую литературу своя языковые навыки.

По западной ориентировке эта группа скорее была под немецким влиянием, чем под французским.

Мы знаем от самого Державина сложную историю овладения им русским стихом. Приведу отрывок из его «Записок», в которых Державин все время называет себя «он»:

По наступлении срока отправился в Петербург