Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

В самый текст произведения часто вставлялись, редко увязываемые сюжетно, то полемические выходки, то элементы злободневнейшей социальной утопии.

Так, например, Россия в «Старинных диковинках» Михайлы Попова описана так:

…в Государстве его заведено было премножество разного рода заводов и фабрик, на коих делали всякие вещи, какие только были в употреблении в тогдашнее время. Инде ткали парчи, бархаты, штофы и другие шелковые материи; там делали сукна, полотны и все то, что человеку для одеяния потребно; в других местах выкапывали из земных недр разные металлы, и по очищении их делали из оных всякие дорогие сосуды и орудия, для великолепия и пользы всенародной. Одним словом, не было такого искусства, которое бы в сей благополучной Державе могло уйти от рук тщательных ее обитателей: и малый и старый были тамо в деле, которое сходствовало с их силами и знанием. Все содержатели таких заводов и фабрик платили Государю подать, которая весьма увеличивала его сокровище, а им была ни мало не отяготительна. Люди там не имели нужды в чужестранных товарах; ибо все нужное имели дома; а иностранцам тогда только давали деньги, когда от них хотели научиться какому ни будь новому мастерству (стр. 7).

Но ни один из элементов этого описания не попадает в сюжет произведения. Там мы видим одни чудеса и превращения.

Пушкин в поэме «Руслан и Людмила», как это отмечалось Сиповским244, заимствовал ряд мотивов из «Руских сказок» Левшина.

Пародийность «Руслана и Людмилы» – это пародийность сказок XVIII века.

И элегичность настроения Руслана, которая была как ошибка отмечена критикой, это тоже элегичность XVIII века.

Вообще Пушкин «Руслана и Людмилы», я бы сказал, архаичнее своих критиков.

Приведу этот отрывок:

Чрез несколько дней взъехал я на пространную долину, которая вся покрыта была человеческими костьми. Я сожалел о судьбе сих погибших, и лишенных погребения, и предался в размышления о причинах, приводящих смертных в толь враждебные противу себя поступки. Но задумчивость моя пресеклась тем, что конь мой вдруг остановился. Я понуждал онаго в перед; он ни шагу не двигался. Я окинул взорами, и увидел перед собой лежащую богатырскую голову отменной величины (ч. I, стр. 102–103. Повесть о славном князе Владимире Киевском Солнушке Всеславьевиче, и о сильном его могучем Богатыре Добрыне Никитиче)245.

Этот отрывок использован самим Левшиным в девятой части «Руских сказок»:

Он видит исполинский остав, одетый бронею; долгота времени, обнажившая кости, не лишила сию красоты ее: броня сияла от лучей солнечных, и великий меч лежал вместо возглавия под черепом богатырским (стр. 207–208. Повесть о богатыре Булате).

В сказке Левшина под богатырской головой лежит не меч, как у Пушкина, а ключ. Это ключ от горы, в которой находится меч.

Пушкин сжал сюжет, сделал его еще более пародийным, а также ввел литературную пародию («Двенадцать спящих дев»). Например: отрубленная голова обладает каким-то характером, она ругается. Руслан ее ударяет. Все это трудно себе представить у Левшина.

Из тех же «Руских сказок», вероятно, заимствован и волшебный сон Людмилы:

…Она спала на постеле, усыпанной розами. Я приближился, пожирал глазами ее прелести, не смея дышать, дабы не возмутить ее покоя. Но ах! сей сон ее был действие очарования. Три дня сидел я у стены хрустального здания, ожидая ее пробуждения, не вкушая никакой пищи, но безплодно: Зенида опочивала (ч. IV, стр. 281. Повесть о богатыре Булате).

У Пушкина:

В сетях открылася Людмила:

Не веря сам своим очам,

Нежданным счастьем упоенный,

Наш витязь падает к ногам

Подруги верной, незабвенной,

Целует руки, сети рвет,

Любви восторга слезы льет,

Зовет ее – но дева дремлет,

Сомкнуты очи и уста,

И сладострастная мечта

Младую грудь ее подъемлет246.

Приведем высказывание Николая Полевого об этой поэме Пушкина:

Бесспорно: в Руслане и Людмиле нет ни тени народности, и когда потом Пушкин издал сию поэму с новым введением, то введение это решительно убило все, что находили русского в самой поэме. Руссизм поэмы Пушкина была та несчастная, щеголеватая народность, Флориановский манер, по которому Карамзин написал Илью Муромца, Наталью Боярскую дочь и Марфу Посадницу, Нарежный Славянские вечера, а Жуковский обрусил Ленору, Двенадцать спящих дев, и сочинил свою Марьину рощу247.

Старая флориановская, виландовская, левшинская народность была народностью условной, она перешла к Пушкину, и Полевой это понимал.

Сращиваются новеллы в «Руских сказках» двумя способами. Первый способ: герой рассказывает свое прошлое. Обыкновенно этим рассказом вводится новый герой. Прием этот настолько условный, что герой иногда рассказывает другому герою такие события, в которых тот сам был участником.

Второй прием – это переход от отца к сыну. Рассказывается история отца, затруднения к браку, например, а потом переходят на историю сына.

Этот сложный развернутый прием есть, например, в «Повести о дворянине Заолешанине» (ч. V) и взят, вероятно, из «1001 ночи» (История принца Камаральзамана).

Особняком в сборнике «Руских сказок» стоят части VII и VIII. Они представляют собой одно произведение – «Приключения Любимира и Гремиславы»248.

Это самый большой слитный кусок во всех десяти томах «Руских сказок» (508 страниц). Слитность, конечно, условная. В основу ее положен любовный роман, данный, скажем, в манере Прево. Это рассказ молодого человека Любимира о своих несчастьях. Любимир встречается с маркизом Клорандом в лесу, рассказывает о несчастной любви к Гремиславе и о родителях-разлучниках. Но перед тем как рассказать основные эпизоды, он начинает каяться в своем развращенном нраве.

Покаяние разбивается на ряд галантных повестей об успехах Любимира у разных женщин с условными именами.

Во второй части романа Любимир спасает Порамира, предполагаемого отца своей возлюбленной. Но отец его возлюбленной оказывается врагом его друга (убийца отца). Тут мы имеем традиционное столкновение любви и вражды, которое хорошо разработано в древнем греческом романе.

Этот традиционный кусок как бы вызывает второй традиционный рассказ, и эти галантные молодые люди, которые живут в России, носят шпаги и говорят по-французски, слушают следующую повесть.

Оказывается, что Порамир и отец Клоранда участвовали в войне парфян с римлянами.

Далее идет традиционная история из греческого романа со спасениями и мнимыми отравлениями. В результате этих всех приключений Порамир убивает во тьме напавшего на него отца Клоранда и потом, с очень натянутой мотивировкой, похищает сестру Клоранда Гремиславу.

После убийства Порамир бежит в Р(оссию).

Вещи превращаются в своем качестве. Масло в древней Германии и России, обыкновенное коровье масло, не было продуктом питания; в Германии маслом мазали волосы, а в России им мазали тело для избавления от насекомых. Употребление коровьего масла в пищу – это было открытие, это было уже другое масло, хотя оно и было получено тем же путем и из того же продукта.

В истории литературы бывают такие переключения. Старый греческий роман жил, и для Левшина этот материал настолько традиционен, настолько обезличен, что, как ему казалось, не окрашивает его произведений. Он не сознает анахронизма в своем бытовом романе, правда условном.

В романах того времени почти совершенно отсутствует попытка на какую-нибудь хронологическую увязку событий, вернее, события почти сознательно разновременны. Это можно видеть в таких анахронических вещах, как «Георг, Английский милорд», который живет в Венеции, участвует на маскарадах и в то же время поклоняется языческим богам.

Еще больше это можно видеть в «Пересмешнике» Чулкова, но там анахронизм сознательный, хотя и пародийный.

Во времена Левшина сказки не столько собирались, сколько сочинялись. Левшин все же несколько