Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

этих вещах, хорошо, если бы ты рассказал мне обо всех достоинствах и недостатках, и в самом ли деле гринго (американцы. – Примеч. пер.) очень противные. Ты должен видеть, что все, что я тебе писала, начиная от звездочки до этой строчки, скорее всего, воздушные замки, и мне было бы полезно, если бы сразу были развеяны мои иллюзии…

В 12 часов прошедшей ночи я думала о тебе, мой Алекс, а ты? Я думаю, ты думал обо мне тоже, потому что у меня звенело в левом ухе. Итак, поскольку ты уже знаешь, что Новый год означает новую жизнь, то в этом году твоя маленькая женщина не собирается быть лопоухим ребенком в 7 килограммов, а будет самой сладкой и самой лучшей вещью из всего, что ты знал, поэтому ты съешь ее, но только с поцелуями.

Твоя chamaca обожает тебя.

Фридучита

(Самого счастливого Нового года твоей маме и твоим сестрам.)

Фрида сказала, что смогла бы скопить денег на поездку в Соединенные Штаты, работая целый год; правда же состояла в том, что она должна была зарабатывать деньги, чтобы вносить их на домашние расходы. Работа во время каникул и после школы была менее обременительной, чем могла бы быть, потому что давала ей большую свободу. Часто бывало так, что Фрида оставляла матери записку, что ее не будет дома допоздна, что она собирается помогать отцу в его студии. А поскольку студия была в центре Мехико, оттуда было нетрудно выскользнуть на свидание с Алехандро.

«Я не знаю, что сделать, чтобы получить какую-нибудь работу, – писала Фрида на каникулах, – поскольку это единственная возможность видеть тебя ежедневно, возможность, которую раньше предоставляла школа».

Нелегко было найти работу в другом месте, не в студии у отца. Недолгое время Фрида работала кассиром в аптеке, но это было не для нее, к концу дня оказывалось, что в кассе или слишком много, или слишком мало денег, в таком случае ей приходилось вносить свои. Затем она работала на лесном складе за шестьдесят песо в месяц. В 1925 году в поисках работы Фрида овладела пишущей машинкой и стенографией в Оливер Академии. Вдохновленная возможностью получить работу в библиотеке Министерства образования, Фрида писала:

«Они платят 4 или 4,50, и мне кажется, это совсем неплохо, но, во-первых, мне необходимо уметь печатать и очаровывать. Только представь себе, какой у тебя отсталый дружок!..»

В соответствии с воспоминаниями Алехандро Гомеса Ариаса, это было в тот период, когда Фрида искала работу, и женщина, служащая в библиотеке Министерства образования, совратила ее. Возможно, именно об этом случае упоминает Фрида в разговоре с друзьями в 1938 году, когда рассказывает о посвящении ее в гомосексуальные отношения одной из ее школьных учительниц, что очень ее травмировало, особенно потому, что родители обнаружили эту связь, вслед за чем последовал скандал.

«Я переполнена ужасающей печалью, – пишет она Алехандро в августе, – но ты знаешь, что не все получается так, как хотелось бы, и что за смысл говорить об этом…» В конце письма она нарисовала плачущее лицо.

В том же письме к Алехандро она говорит:

«Я работала на фабрике, на той, о которой я тебе говорила, целый день, потому что нечего больше делать, пока не найдется что-нибудь получше, вообрази, каково мне, но что прикажешь делать, даже если эта работа меня не радует, ничего не поделаешь, я должна вынести, хочу я того или не хочу».

Работа на фабрике была недолгой, следующим было платное обучение гравюре у друга ее отца, преуспевающего профессионального гравера Фернандо Фернандеса, и это ее больше заинтересовало. Фернандес учил ее рисовать, делать копии с гравюр шведского импрессиониста Андерса Зорна. Учитель обнаружил, что Фрида делает это «необычайно талантливо». По воспоминаниям Алехандро Гомеса Ариаса, Фрида ответила на это мимолетным романом.

В восемнадцать лет Фрида уже больше не была niña dela Preparatoria (девчушкой из Начальной). Девочка, которая три года назад вошла в Государственную начальную школу с косичками, в немецкой школьной форме, теперь была современной молодой женщиной, живущей под влиянием безудержной жизнерадостности 1920-х годов, не повинующейся общепринятой морали, – молодой женщиной, на которую ее более консервативные школьные друзья смотрели с недоумением.

На фотографиях, сделанных Гильермо Кало 7 февраля 1926 года, видна пронзительная оригинальность Фриды. На этих фотографиях она прячет более тонкую правую ногу за здоровой левой, и видно, что она одета в странное атласное платье, которое совсем не соответствует моде 1920-х годов. Тогда же было сделано несколько фотографий, на которых Фрида, одетая в мужской костюм с жилеткой, с платочком в нагрудном кармане и в галстуке, стоит в стороне от семейной группы. И поза у нее – мужская, одну руку она засунула в карман, другую положила на спинку плетеного кресла. Она могла в шутку надеть мужской костюм, но в любом случае эта молодая женщина уже больше не невинное дитя. На всех фотографиях она смотрит прямо на нас взглядом, который заставляет смущаться, в ее взгляде есть нечто большее, чем просто смесь чувственности и мрачной иронии, и это потом проявится в ее многочисленных автопортретах.

Часть 2

4. Несчастный случай и его последствия

Это был один из тех несчастных случаев, которые приводят в ужас человека, даже отдаленного от данного события многими годами. Троллейбус врезался в автобус с тонкими деревянными стенками, и это переменило всю жизнь Фриды Кало.

Подобный инцидент не был исключительным явлением тех дней в Мехико, такое случалось настолько часто, что даже изображалось на множестве retablos[2]. Автобусы были относительным новшеством в городе и из-за этого всегда ходили переполненными, в то время как троллейбусы оставались полупустыми. Тогда, как и теперь, ими управляли отважные «тореадоры», считавшие, что образок Девы Марии Гвадалупской, висящий на ветровом стекле, охраняет водителя. Автобус, в котором ехала Фрида, был совсем новеньким, и от свежей краски на его стенках он казался еще более беспечным.

Несчастный случай произошел во второй половине дня 17 сентября 1925 года, на следующий день после празднования годовщины объявления независимости Мексики от Испании. Только что кончился легкий дождик, величественные серые здания правительственных учреждений, окружающие район Зокало, выглядели еще более серыми и суровыми, чем обычно. Автобус, идущий в Койоакан, был почти полон, но Алехандро и Фрида нашли место на заднем сиденье. Когда они подъехали к углу Куаутемотзин и Синко де Майо и были готовы повернуть на Кальсада-де-Тлалпан, к ним приблизился троллейбус, шедший от Хочимилко. Он ехал медленно, но не уменьшил скорости, будто у него не было тормозов, словно намереваясь врезаться в автобус. Фрида вспоминала:

Все произошло почти сразу же, как мы сели в автобус. Сначала мы хотели ехать в другом автобусе, но оттого, что