Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

я потеряла маленький зонтик, мы сошли с него, чтобы поискать зонтик, и вот почему так случилось, что мы были в автобусе, который искалечил меня. Несчастный случай произошел на углу перед рынком Сан-Хуан, как раз перед ним. Троллейбус двигался медленно, но водитель нашего автобуса был очень нервным молодым человеком. Когда троллейбус завернул за угол, автобус врезался в стену.

Я была девушкой молодой, интеллигентной, но непрактичной, несмотря на всю свободу, которую я завоевала. Возможно, по этой причине я не поняла ситуации, не оценила, как меня ранило. Первое, о чем я подумала, была balero (мексиканская игрушка. – Примеч. пер.), прелестно раскрашенная, которую я купила в этот день и которую держала в руках. Я пыталась смотреть на нее, не допуская, что то, что случилось, будет иметь серьезные последствия.

Неправда, что опасность осознается, неправда, что льются слезы. Во мне не было слез. Столкновение бросило нас вперед, и поручень, за который держатся в автобусе, пронзил меня, как меч пронзает быка. Мужчина увидел, как я истекаю кровью. Он поднял меня и положил на какой-то бильярдный стол, пока не приехала «скорая помощь».

Когда инцидент описывает Алехандро Гомес Ариас, голос его становится монотонным, почти неслышным, будто бы он избегает всего, что может оживить его память, и поэтому говорит излишне спокойно:

«Этот троллейбус с двумя салонами надвигался на автобус медленно. Он ударил автобус прямо в середину. Троллейбус медленно вдвигался в автобус. Автобус был на удивление податливым. Он вдавливался все больше и больше, но какие-то мгновения не ломался. В этом автобусе были длинные скамьи по обеим сторонам. Я помню, что иногда мои колени касались коленей пассажира напротив, я сидел рядом с Фридой. Когда прочность автобуса дошла до предела, он разрушился на тысячи кусков, а троллейбус продолжал двигаться. Было много жертв.

Я оказался под троллейбусом. Не Фрида. Поручень, одна из металлических частей троллейбуса, сломался и пронзил Фриду на уровне таза. Когда я смог встать на ноги, я выбрался из-под троллейбуса. Я оказался цел, только был контужен. Естественно, первым делом я стал искать Фриду.

Случилось нечто странное. Фрида была полностью обнажена. Столкновение стянуло с нее всю одежду. У кого-то в автобусе, возможно у маляра, был пакет с золотым порошком. Этот пакет разорвался, и золотая пудра засыпала истекающее кровью тело Фриды. Когда люди смотрели на нее, она кричала: „La bailarina, la bailarina!“ С этим золотом на красном, кровавом теле она казалась им танцовщицей.

Я поднял ее, в те дни я был сильным парнем, – и тогда в ужасе увидел, что в теле Фриды застрял кусок железа. Какой-то мужчина сказал: „Надо вытащить это из нее!“ Когда он это вытаскивал, Фрида кричала так громко, что ее крик был сильнее, чем сирена прибывшей „скорой помощи“. Еще до того как „скорая помощь“ приехала, я положил Фриду на окно бильярдной комнаты. Я снял свое пальто и накрыл ее. Два или три человека умерли сразу при этом несчастном случае, многие скончались потом».

Приехала «скорая помощь» и увезла ее в больницу Красного Креста, который в те дни находился на улице Сан-Иеронимо, в нескольких кварталах от места происшествия. Состояние Фриды было настолько тяжелым, что доктора думали, что им не удастся ее спасти. Они считали, что она умрет на операционном столе.

Фриду прооперировали в первый раз. В течение первого месяца не было уверенности, что она выживет.

Девушка, чей стремительный бег по школьным коридорам напоминал полет птицы, которая на ходу впрыгивала в троллейбусы и автобусы, была теперь неподвижна, опутана бинтами и другими хитроумными приспособлениями.

«Это было странное происшествие, – говорила Фрида. – В нем не было жестокости, оно было медленным, тихим, изуродовало людей. А меня – больше всех».

Ее позвоночник был сломан в трех местах поясничного отдела. Сломаны также были ключица и третье и четвертое ребра. На правой ноге было одиннадцать переломов, ступня вывихнута и раздроблена, на левом плече порвались связки. Стальной поручень буквально пронзил ее тело на уровне живота; войдя с левой стороны, он прошел через влагалище.

«Я потеряла девственность», – говорила Фрида.

В больнице, в старом женском монастыре с темными, унылыми комнатами и высокими потолками, доктора оперировали и, совещаясь, качали головами: выживет ли она? Будет ли она снова ходить?

«Они складывали ее из частей, будто делали фотомонтаж», – говорит один из ее старых друзей.

«Моя мама на несколько месяцев лишилась речи, такое сильное впечатление все это произвело на нее, – вспоминала Фрида, которая попросила позвать родственников, после того как пришла в сознание. – А папа от этого заболел, и я не видела его двадцать дней. В моем доме еще не было смертей».

Адриана, которая теперь жила со своим мужем Альберто Верасом около голубого дома в Койоакане, была так потрясена, что упала в обморок; из всей семьи пришла Матильда. Все еще отрезанная от семьи, потому что мать до сих пор не простила ее, Матильда была рада возможности помочь своей младшей сестре. Как только она прочитала в газетах о происшествии, она тут же отправилась к Фриде и, поскольку жила ближе к госпиталю, могла приходить каждый день.

«Они ужасно обходились с нами… На двадцать пять пациентов приходилась только одна медицинская сестра. Матильда поднимала мне настроение, развлекала меня. Она была толстая и некрасивая, но у нее было прекрасное чувство юмора. Она всех в комнате заставляла хохотать. Она делала перевязки и помогала медицинской сестре заботиться о пациентах». Целый месяц Фрида лежала на спине, заключенная в гипсовую форму, напоминающую саркофаг.

Кроме Матильды, Фриду навещали подруги и знакомые; но по ночам, когда Матильда и приятели расходились по домам, Фридой овладевали мысли о смерти. Смерть была в памяти о золотых пятнах на кровавом обнаженном теле, в криках, в четком осознании шока от вида других жертв, выкарабкивающихся из-под троллейбуса, и в образе женщины, бегущей с собственными кишками в руках.

«В этом госпитале по ночам, – говорила Фрида Алехандро, – смерть танцевала вокруг моей кровати».

Как только Фрида смогла писать, она стала изливать свои чувства и мысли в письмах к Алехандро, который лежал дома с повреждениями гораздо более серьезными, чем просто «контузия». Фрида сообщала о прогрессе в ее выздоровлении, смешивая в письмах реальные события, фантазию и сильные чувства, что стало потом таким характерным для образов ее картин. В письмах были нотки юмора и веселья, но в них также присутствовал и мрачный рефрен: no hay remedio – «нечего ждать помощи».

«Я должна подняться, – говорила она. – Я начинаю привыкать к страданию».

С этого несчастного случая и на всю дальнейшую жизнь центральной темой ее существования становится боль, стойкость, сила духа.

Вторник, 13 октября, 1925

Алекс, de mi vida (моя жизнь), ты