Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

армия вошла в Грузию. Он чуть было тут же не уехал в Москву на совещание ЦК, а перед отъездом связался со Склянским и спросил, кто отдал приказ о выступлении и почему. Оказалось, что наступление и для самого главнокомандующего было как гром среди ясного неба. Троцкий заподозрил, что эту авантюру безответственно подготовили за спиной Генштаба и Политбюро, он хотел поставить вопрос на пленарном заседании ЦК и призвать к ответу предполагаемого авантюриста. Но приказ о выступлении был издан с одобрения Политбюро Реввоенсоветом Кавказа, главным комиссаром которого был Орджоникидзе, друг Сталина и грузин по национальности. Политбюро рассмотрело вопрос в отсутствие Троцкого. Сталин и Орджоникидзе сообщили, что в Грузии произошло восстание большевиков при активной народной поддержке, исход его не вызывает сомнений, и Красная армия всего лишь ускорит победу. Политбюро, естественно, считало Сталина и Орджоникидзе специалистами по делам Грузии и согласилось с их рекомендацией.

Однако, вопреки всем заявлениям, грузинское восстание не пользовалось народной поддержкой, и Красная армия провела две недели в ожесточенных сражениях, чтобы войти в столицу Грузии Тифлис. Как и другие немногочисленные народы пограничных земель, грузины сохранили давние воспоминания о царском гнете. Повторное насильственное присоединение вызвало яростное негодование. Эта обида не заживала еще долго и косвенно отразилась в сопротивлении грузинских большевиков централизующей политике Москвы. В последний год ленинского правления эта проблема станет одним из главных камней преткновения между Сталиным и Троцким. А тем временем Троцкий примирился со свершившимся фактом. Отменить вторжение было невозможно. Но можно было хотя бы попытаться его смягчить. Это Ленин сделал по собственному почину. Он предупредил Орджоникидзе и других кавказских комиссаров о том, что они должны «относиться с особым уважением к суверенным органам Грузии и оказывать специальное внимание в обращении с грузинским населением». Он просил информировать его о любом нарушении его распоряжений и мельчайших трениях с грузинами. Кроме того, он убеждал Орджоникидзе добиваться примирения с меньшевиками, даже с главой меньшевистского правительства Жорданией, «которые еще до восстания не были абсолютно враждебны» к мысли об установлении советского строя». Сам Троцкий в тот момент не мог бы сделать большего. Однако распоряжения Ленина не принесли заметных результатов, ибо армия, посягнувшая на государственный суверенитет Грузии, не собиралась уважать ее независимость в мелочах. Однако это выяснилось не сразу.

Троцкий по-прежнему отвергал и осуждал идею наступательной революции в целом. Но он считал, что было бы неразумно публично обсуждать специфические разногласия по грузинскому вопросу и еще раз отказаться разделить с Политбюро коллективную ответственность. Больше того, когда руководители западной социал-демократии Каутский, Макдональд, Гендерсон и прочие подняли крик о захвате Грузии красноармейцами, Троцкий посоветовал им посмотреть на себя: он написал брошюру, в которой отвел вторжению лишь небольшой абзац. Он подтвердил право Красной армии оказывать помощь совершившейся революции за рубежом, но предпочел не обсуждать вопроса, имела ли место такая революция в Грузии. Вместо этого он сосредоточился на резком разоблачении непоследовательной позиции социал-демократических критиков по отношению к русской революции, судьбам колониальных народов и т. д. С присущим ему яростным темпераментом он защищал Советы, правы они или виноваты, от врагов и равнодушных друзей. Поэтому в глазах мировой общественности на нем лежала большая доля ответственности за грузинское вторжение.

В позиции Политбюро по вопросу Польши и Грузии Троцкий видел ошибки, совершенные партией как бы в приступе рассеянности. Он решительно противился обеим «ошибкам», но не замечал в них внутренней связи и глубокого скрытого смысла. В известной мере он был прав, поскольку в целом партия не выбирала дорогу революционного завоевания сознательно или намеренно. Силовое вмешательство в дела Грузии было единственным успешным шагом на этой дороге, к тому же у Советов не было недостатка в смягчающих обстоятельствах. В конце концов, до этого Грузия входила в состав России и не могла выжить крохотным «буржуазным островком» на Советском Кавказе. Однако между польской и грузинской кампаниями существовала внутренняя связь, так как обе они ознаменовали новое веяние в большевизме.

Революционный цикл, запущенный Первой мировой войной, подходил к концу. В его начале большевизм поднялся к власти на подлинно революционной волне, в конце же начал экспортировать революцию путем завоевания. Долгий перерыв, продолжавшийся почти четверть века, отделяет этот революционный цикл от следующего, вызванного Второй мировой войной. До тех пор большевизм не распространялся. Новый цикл он начал с того же, чем закончил прошлый, — с наступательной революции. Это избитая истина военной истории, что есть преемственность между последней фазой одной войны и первой фазой следующей: виды вооружения и военные концепции, изобретенные или оформившиеся к концу одного конфликта, преобладают на первом этапе следующего. Такую же преемственность можно увидеть между двумя циклами революции. В 1945—1946-м и отчасти даже в 1939—1940 годах Сталин начал с того, на чем он, и в некотором смысле он и Ленин, остановились в 1920—1921 годах. Троцкий не дожил до дня, когда он мог бы стать свидетелем того, как Сталин вписывает в военную историю эпохальную главу, посвященную революционному завоеванию. Отношение Троцкого к первым признакам этой тенденции не было окончательно определенным, но, когда революция приводила к завоеванию или завоевание способствовало революции, он оказывался перед дилеммой, которая, с его точки зрения, не имела удовлетворительного решения. Он не доводил свои возражения против наступательной революции до открытого разрыва с мнением партийного большинства. С другой стороны, он оставил после себя это многозначительное полупредупреждение-полупроклятие тому, кто хочет нести революцию на штыках: для него было «уж лучше повесить себе жернов на шею и поступить согласно дальнейшему евангельскому указанию».

Несколько слов о военных сочинениях Троцкого

Нельзя подвести итог военной деятельности Троцкого, ничего не сказав о его военных сочинениях. Даже в роли создателя армии и военачальника он оставался литератором со свойственным ему стремлением даже в пылу боя выражать переживания и мысли в словесной форме. Собранные в многочисленных томах его военные статьи, речи и приказы отличаются такими противоречивыми качествами, как романтический пыл и практический реализм, а временами и почти философской глубиной.

Радек рассказывает, что Троцкий к тому времени, как стал наркомом по военным делам, прочел всего-то пару-тройку книг об искусстве войны: «L’Armee Nouvelle» Жореса, большую «Историю войны» австрийского социалиста Шульца и труд Франца Меринга о Фридрихе Великом. Радек, несомненно, преуменьшает теоретическую подготовку Троцкого, чтобы еще сильнее подчеркнуть его достижения. Во время Балканских войн и в первые годы мировой войны Троцкий изучал текущую военную литературу. Он, безусловно, как и Ленин, был знаком с работой Клаузевица, которую цитировал и часто применял для решения собственных задач. Но Радек прав, утверждая, что Троцкого больше всего впечатлила «L’Armee Nouvelle»