Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

к истории пытаться приспособить наполеоновскую доктрину для Красной армии, как это хотел сделать Тухачевский. Троцкий резко противопоставлял положение революционной Франции в Европе положению революционной России. В начале XIX века Франция была самой цивилизованной и технически передовой страной континента — это дало Наполеону возможность избрать наступательную стратегию. Россия в техническом смысле была одной из самых отсталых стран Европы, и наполеоновская стратегия никак не была связана с ее общественным и военным потенциалом. Он указывал, что французский Генштаб (особенно маршал Фош) напрасно развивал наполеоновскую стратегию в мировой войне — положение Франции в Европе не позволяло применять ее в 1914—1918 годах. Троцкий высмеивал и новую «пролетарскую доктрину», которая при ближайшем рассмотрении оказывалась всего лишь плагиатом французских довоенных учебников.

Попытки определить «сущность» войны в целом и пролетарской войны в частности были, по мнению Троцкого, метафизическим доктринерством383. Он доказывал необходимость определенного эклектизма в военной теории. «В практических искусствах, — цитировал он Клаузевица, — не надо слишком высоко поднимать цветы и листья теории — нужно держать их поближе к почве опыта». Он давал компетентную высокую оценку эмпирическим методам английских империалистов, которые «думают веками и континентами», и пренебрежительно отзывался о немецких эпигонах Клаузевица. Ни одно из «национальных» военных учений не владело истиной в последней инстанции. Каждая школа только отражала временные условия существования страны. Английская теория равновесия сил и морского превосходства, осторожная военная мысль бисмарковской Германии, которая шла рука об руку с дипломатической агрессией, чисто наступательная доктрина позднего немецкого империализма, которая, поддавшись собственной инерции, отбросила всякую осторожность, бонапартистская наступательная доктрина довоенной Франции (и, можно прибавить, реакция на нее в виде линии Мажино перед 1940 годом) — все эти учения являли собой теоретическое осложнение отдельных моментов и аспектов военного опыта. Марксистский образ мыслей не приемлет любое военное доктринерство. «Только предатель может отрицать наступление; только простак может сводить к нему всю стратегию»384.

Эти статьи и речи содержат примечательные идеи и образцы предвидения, не принятые во внимание в ходе споров. Приведем лишь несколько примеров. Рассуждая о стратегии будущей мировой войны почти за двадцать лет до ее начала, Троцкий заметил, что война будет сильно отличаться от предыдущей как в Западной Европе, так и в России. В Западной Европе окопная война утратит былое значение или совсем исчезнет. В России, напротив, позиционных боев будет больше, чем в гражданскую. Полемизируя с Фрунзе и Ворошиловым, он утверждал, что если на Россию нападет технически более сильная западная капиталистическая держава, то задачей Красной армии на первом этапе военных действий будет не нападение, но оборона, так как мобилизация в России будет проходить медленнее, а оборона даст время ее завершить. Поэтому в высшей степени ошибочно насаждать в армии уверенность в неизменном внутреннем превосходстве нападающего. «Имея за себя пространство и численность, мы спокойно и уверенно намечаем тот рубеж, где, обеспеченная нашей упругой обороной, мобилизация подготовит достаточный кулак для нашего перехода в контрнаступление»385. Красная армия может быть вынуждена отступить, но глубина отступления будет продиктована только потребностями мобилизации.

«Если [однако] я первый перехожу в наступление, а мое наступление не питается достаточной мобилизацией, и я вынужден отступать, притом попирая собственную мобилизацию, то, конечно, я потерял темп и, может быть, даже безнадежно. Наоборот, если предварительное отступление входит в мой план, если этот план ясен старшему командному составу, уверенному в завтрашнем дне, и эта уверенность передается сверху вниз, не разбиваясь о предрассудок, будто наступать нужно непременно первым, тогда у меня все шансы наверстать темп и победить»386.

Конечно, Троцкий не видел толка в «международном Генштабе» Тухачевского. Он говорил, что пора для организации подобного штаба придет только в случае, если в ходе подлинной революции за рубежом появятся новые Красные армии. Но в то же время он настаивал на необходимости создания правил ведения гражданской войны, в которых учитывался бы и оценивался опыт революций и восстаний в разных странах, и составил краткое изложение таких правил.

В первое время после Гражданской войны Троцкого занимали проблемы обучения и политической подготовки армии. Красный офицер, говорил он, наряду с умением комплексно оценивать взаимодействие всех современных родов войск, должен приобрести правильную общественно-политическую ориентацию. В Военной академии он призывал командный состав изучать иностранные языки, не ограничиваться знанием своих национальных проблем, расширять свои образовательные горизонты приобщением к общемировому опыту человечества.

Глава 14

ПОРАЖЕНИЕ В ПОБЕДЕ

На самой вершине славы Троцкий, подобно герою античной трагедии, оступился, сделав ложный шаг. Он действовал против своих же принципов и в нарушение самых серьезных моральных обязательств. В этот тупик его привели внешние обстоятельства, желание защитить революцию и собственная гордость. Вряд ли кто-нибудь на месте Троцкого смог бы этого избежать. Каждый новый шаг Троцкого практически неизбежно был следствием всего сделанного раньше; и теперь только один шаг отделял возвышенное от низменного — даже его отречение от принципа было продиктовано принципом. Но, действуя подобным образом, он рубил сук, на котором сидел.

В конце Гражданской войны он выдвинул программу действий, которую и он, и большевистская партия могли выполнить только против воли общественных классов, совершивших или поддержавших революцию. Большевики осуждали буржуазную демократию, называя ее покрывалом, скрывающим неравенство классов и господство буржуазии, и поклялись установить пролетарскую демократию, гарантировав свободу выражения и объединений рабочему классу и крестьянской бедноте. Ни один большевистский вождь не повторял эту клятву так же часто и горячо, как Троцкий. И ни один так же явно не отрекся от нее. Этот парадокс кажется еще более удивительным, так как в то же время Троцкий искренне противился идее экспорта революции на остриях штыков. Его позиция соответствовала принципам пролетарской демократии. Если рабочий класс любой страны должен быть хозяином в своей стране, тогда нелепо и даже преступно навязывать ему какое бы то ни было общественное устройство «извне». И этот довод с таким же основанием следует применять к российскому рабочему классу: он тоже должен быть хозяином в собственной стране. Но с этим политическим самоопределением рабочего класса был несовместим выработанный Троцким новый курс, который он неустанно пропагандировал в течение двадцати лет и снова будет пропагандировать в течение еще семнадцати лет своей открытой борьбы со Сталиным.

На первых порах он продвигал новый курс с согласия Ленина. Но чем дальше, тем больше он понимал, что и Ленин, и большая часть партии настроилась против него, ссылаясь на принципы пролетарской демократии. Теперь в его идеях явно чувствовался след того «заместительства», которое он когда-то сам называл главным пороком большевизма, да и, пожалуй, наследственным пороком всей русской революционной политики. Ибо, на