Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

и последователям строжайшее уважение к праву каждой нации на самоопределение. Он расставался с товарищами и друзьями, допускавшими оговорки в этом вопросе. Он исписал горы бумаги язвительной аргументацией против Розы Люксембург, Радека и Дзержинского, которые, считая себя интернационалистами, не пожелали поддержать идею польского национального государства в то время, когда Польша была еще разделена. И вдруг Ленин, собственными руками уничтожая плоды своего же труда, взялся оправдывать посягательство на независимость нации, если оно совершается во имя революции.

Ленин осознал непоследовательность своей позиции и признал ошибку. Он выступил против экспорта революции на остриях штыков и вместе с Троцким возглавил борьбу за мир. Сознание великого революционера возобладало в нем над революционным азартом.

Однако «ошибку» нельзя было назвать ни случайной, ни нелогичной. Она следовала из страха большевиков перед изоляцией, страха, который владел всеми партийными вождями, но в разной мере сказывался в их поступках. Поход на Варшаву был отчаянной попыткой прорвать изоляцию. Попытка провалилась, но, несмотря на это, в дальнейшем она заметно повлияет на партийное мировоззрение. Мысль о наступательной революции поселилась в умах большевиков и продолжала там бродить и разлагаться. Кое-кто из них, размышляя о проведенном опыте, естественным образом приходил к выводу, что сожалеть нужно не о самой попытке силой оружия вынести революцию за рубеж, но только об ее провале. Они считали, что если бы Красная армия взяла Варшаву, то она смогла бы установить там диктатуру пролетариата, нравится это польским рабочим или нет. То, что прочна лишь та революция, которая отвечает желаниям и чаяниям народа, по мнению этих товарищей, не более чем мелкий буржуазный предрассудок. Главное — как следует вооружиться и получше подготовиться к новому походу374.

В следующей главе мы поговорим о внутреннем опыте большевиков, питавшем и укреплявшем подобный ход мыслей. А пока скажем, что он проявился в позиции тех членов Политбюро, кто склонялся к возобновлению военных действий с Польшей. Но старые большевики могли развивать эти идеи только в порядке частного предположения. Они не имели возможности заявлять о них официально или возводить их в принцип. Было в этих идеях нечто такое, что не позволяло оглашать их во всеуслышание, открыто игнорируя неписаные законы марксизма, которые так довлели над большевистскими вождями, что сдерживали работу мысли и мешали довести новую идею до логического конца. Даже через три десятка лет Сталин ни за что не признается, что он одобряет наступательную революцию, хотя будет применять ее в широком масштабе. Насколько труднее было для большевиков в 1920 году признаться в этом даже самим себе!

Впрочем, если в воздухе носится идея, то вскоре она находит своего выразителя. Через некоторое время после окончания польской войны защитником внедрения революции путем завоевания выступил Тухачевский. Он не смирился с поражением на Висле, своей единственной неудачей — и какой неудачей! — с начала его стремительного возвышения. Тухачевский вступил в большевистскую партию молодым офицером уже в 1918 году, и теперь, в возрасте двадцати шести лет, был самым блестящим и знаменитым военачальником Красной армии. Он целиком посвятил себя советской власти, но он был солдатом, а не революционером. Ему не мешали неписаные законы партии, и большее вдохновение он находил в примере Наполеона, а не Маркса. Тухачевский не видел причин, которые бы заставляли большевиков столь категорически отказываться от распространения революции силой оружия. Он излагал свои взгляды в статьях и лекциях в Военной академии и доказывал, что Красная армия имеет и возможность, и законное право «извне» навязывать революцию капиталистическому государству. Чуть позже он даже предложил сформировать международный Генеральный штаб Красной армии, который бы руководил революционными войнами во всех странах. Легко увлекающийся новыми идеями, самобытный и смелый, Тухачевский открыто нарушал партийные табу. Но изложение его взглядов принимало такие крайние формы, что они не получали большой поддержки. Другие военачальники Гражданской войны готовы были согласиться с его доводами, если их как следует разбавить. Так или иначе, существует логическая связь между идеями Тухачевского и тем, что эти военачальники упорно проводили отчетливо агрессивную военную доктрину Красной армии.

Троцкий боролся с новыми веяниями. В конце польской войны он предупреждал, что нельзя поддаваться искушению и совершать революции за рубежом силой оружия. Это красной нитью проходит по его статьям и речам того периода. Его рациональная оппозиция наступательной революции в каком-то смысле являлась оборотной стороной самой его иррациональной уверенности в том, что западный рабочий класс стремится к революции и способен ее совершить. Троцкий был непоколебимо уверен, что пролетариат Европы и Америки под давлением обстоятельств сам вынужден следовать за большевизмом, и потому видел безусловный вред во всякой попытке совершить революцию за иностранный пролетариат или подтолкнуть ее штыками. Троцкий видел повсюду в мире завязи социализма и верил, что вскоре плоды созреют сами, и боялся, что нетерпеливое вмешательство не даст плодам доспеть. Солидарность русской революции с пролетариатом других стран, утверждал он, должна выражаться в том, чтобы помочь им осознать свой общественно-политический опыт, не пытаясь решать за них. Однажды в споре он гневно заметил, что любому, кто думает о замене зарубежной революции операциями Красной армии, «лучше повесить себе жернов на шею и поступить согласно дальнейшему евангельскому указанию».

Однако новая тенденция набрала такую силу, что ее уже нельзя было полностью побороть. Скоро она проявилась вновь, когда Красная армия вторглась в Грузию.

Вплоть до февраля 1921 года Грузией управляло меньшевистское правительство, с которым во время польской кампании Советы подписали договор. Почти на всем Кавказе установилась советская власть, и меньшевистская Грузия торчала у нее костью в горле. Претензия грузинских меньшевиков на государственную независимость была скорее иллюзорна: до Октябрьской революции они сами горячо агитировали за единство Грузии с Россией и просили только декрета о местной автономии. Теперешний их сепаратизм был удобным предлогом. Само существование меньшевистской Грузии мешало большевикам укрепиться на остальной части Кавказа, к тому же они не забыли, что грузинские меньшевики покорно стерпели последовательную оккупацию своей страны сначала немецкими, потом британскими войсками и сурово расправились с грузинскими большевиками. Тем не менее советское правительство торжественно обязалось уважать независимость Грузии и признало меньшевистское правительство. Политбюро надеялось, что Грузия в конце концов поддастся тяге Советского Кавказа, ее меньшевистское правительство не сможет управлять страной, находясь в оппозиции ко всем соседям, и таким образом будет подготовлена почва для свержения правительства местными революционными силами. Исходя из этих соображений, Политбюро склонялось к тому, чтобы терпеливо ждать окончания эксперимента, не вмешиваясь в его естественный ход.

Поэтому Троцкий был очень удивлен, когда в середине февраля 1921 года во время инспекции на Урале узнал, что Красная