Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

примеру древних Сивилл:

Твой сон не бред, прямая быль,

Хоть складом он и схож на свиль:

Донденец твой бедняк детина;

Прелестница, Кабриолина,

И Лада и Фелея таж:

Взманя к любви вогнала в блажь

На карла схожего детину,

И мучила как животину.

Любовник сей, Рифмач притом,

Собравшися с своим умом,

Красавицу свою оставил:

Стихи кропать себя избавил.

Преемник был тогда ему,

Пренанию певцу сему,

Богатством Крез, а Марс делами,

Или герой между ослами.

Прелестница ему тотчас

Метнувши горсть в глаза зараз,

Безумца в миг тем ослепила;

И после в миг и облупила.

Он прежде слыл меж вас хохлом,

А ныне он слывет ослом.

Донденец прав оставив Ладу.

А Хохлик наш помчался к Аду.

Вот, Господин Сочинитель какой был ее ответ: хотя он мне столько-же почти темен показался как и сон, однакож она яснее протолковать его мне отказалась, сколько я о том ее ни просил. Чего ради, не имея лучшево изъяснения, принужденным себя нашел послать к вам етот, дабы здержать свое слово, не смотря на то, что ныне ето почти не в обыкновении.

Господин Сочинитель

ваш охотный слуга N. N.

Имена в этих шутливых стихах взяты из пародийного, сказочного романа Кребильона «История о принце Солии, названном Пренанием, и о принцессе Фелее». Издана на русском языке эта книга в 1761 году.

Фелея, героиня этой повести, – дочь амазонки.

Амазонки эти пародийны.

Древние Термодонские Амазонки жгли у себя прежде всего грудь, дабы больше способности иметь к стрелянию из луков. Чтож до сих пор принадлежит: то они внутри горло у себя портили от великого пития шампанского вина и крепких ликеров, и так они почти все за благовременно свободились своего ига. Они имели такие фижмы, которые от пояса до колена простирались, токмо так были широки, что не можно было без их позволения к ним приближаться (стр. 8).

Пренаний – молодой принц, похищенный из государства поклонников солнца. Его потом узнают пародийным способом.

Донден – король племени донденцев. Племя это отличается малым ростом и бедностью.

Король едва доходил ростом до пояса нормального человека, был хром и горбат.

Кабриолина – веселая волшебница, заставляющая людей танцевать под барабан.

Сюжет романа – традиционный, с кораблекрушениями, с пленниками, которых приносят в жертву богам, но все спародировано.

Это нам объясняет, как сам Попов относился к своему роману.

В русской волшебной сказке XVIII века – тоже очень много пародий.

И все-таки мы можем сказать, что в стихах Попова есть биографические черты.

Герой Попова – Донден. Причем герой этот выделен. Вещь построена с его точки зрения.

Дело в том, что сам Михайла Попов был ростом мал. Об этом сохранились стихи Федора Козельского «Размышление о зависти» (1772). В этих полемических стихах Козельский сперва ругает Новикова, затем Попова188:

…Другой из сей четы мал плотию своею,

Но вдвое больше нам он кажется душею.

Честный, великий муж, или лучше мужичок,

В толь маленьком тельце посильный есть душек.

Педантик, тихий он, подпора лексикона

Лице, как бледная раскольничья икона.

Сей малый возрасти натужится пигмей,

Завидуя других великости людей:

Чахотный от того в нем образ примечаем.

Как лопнет наш пузырь, мы много потеряем!..

В четвертой части «Пересмешника» (1768 г.) Чулков описывает малорослого управителя и стихотворца Куромшу («Сказка о рождении тафтяной мушки»).

Управитель Куромша, которому восемьдесят четыре года от роду, влюблен в свою госпожу Владимиру.

Поскупился он занять росту у природы и походил больше на карлу, нежели на целого человека, и казался для того весьма сокращенным животным… Грудь его брала преимущество пред бородою и хотела иметь больше вольности, и для того выдалась весьма не скудно вперед, так что представлялся он малорослым сочинителем, несущим за пазухою в переплете большую книгу, чтоб на улице люди, почитая его разумным, не толкали с дороги189.

Здесь портрет построен по портрету Раготина из «Шутливой повести» Скаррона. Для передачи явления реального использованы литературные построения. Если бы этих цитат не было, то автор, так сказать, не увидел бы комичности героя.

Здесь литературная традиция определяет выбор предмета и способ его остранять.

Влюбленный Куромша «сочиняет» пародийную элегию Михаилы Попова – «Увы! тоскую я, увы! тоскую ныне», которая впоследствии была напечатана в журнале «И то и сьо».

Приводим эту элегию в сильно сокращенном виде. Куромша

…ни о чем больше не помышлял, как о своей любовнице и о стихотворстве, в котором упражнялся и день и ночь, и переделывал похождения Бовы Королевича в героическую поему ровно тритцать лет: он предприял оплакивать красавицу свою стихами и для того выбрал самый печальный род стихотворства, то есть елегию; и когда сочинил оную, то была она следующего содержания:

Увы! тоскую я, увы, тоскую ныне.

Увы! жестокой стал подвержен я судьбине.

Увы! но что еще в напасти говорить?

Увы! судьба меня стремится уморить.

Прекрасные, увы, колико вы мне милы,

Когда последней я, увы, лишаюсь силы.

Но ах! не можно мне дыханья испустить,

Доколе буду ах прекрасну ах любить.

И ах! как ветвь сию она внимать ах станет,

Ах с грусти ах она, как роза ах увянет.

Томлюся я теперь, томлюся и стеню:

Томлюся говорю, а сам себе маню…

. . . . . . .

Прости прекрасная живи ты в той стране,

Прости и воздыхай о плачущем о мне,

Жалей меня, жалей, жалей, как я жалею,

И в сердце я тебя одну мой свет имею.

Прости, прости, прости, еще скажу прости,

И вместе ты ко мне с любовию рости.

Сие сочинение, или как наименовал его автор елегиею, кажется мне, писана при восхождении какой нибудь злой планеты, или может быть в те дни, в которые бесятся собаки, и мнится мне, что так не лепо врать не всякому удастся; а есть ли кто захочет, то должен поучиться не меньше, как три лета: ибо в толикое долгое время обращаясь в безумстве можно одуреть совершенно. Таких Сочинителей имеем мы у себя довольно, которые принимаются отпевать Венер своих стихами, и не зная толку ни в каком сочинении, пудрят любовниц своих чернилами без всякого рассудка: а те также не понимая ни их, ни своего дурачества, восхищаются строками и хвалят слишком сочинителя за рифмы.

Внесено же сие сочинение сюда для того, чтоб стыдилися те безчувственные стихотворцы, которые читая свои сочинения, ничего об них худого не думают, и утверждают, что негодные их стихи суть цветы стихотворства (стр. 182–185).

Историю любви малорослого стихотворца мы находим и в «Парнасском щепетильнике».

«Парнасский щепетильник» выходил с мая по декабрь 1770 года. Этот журнал не по одному только формату мельче «И того и сего». Здесь Чулков явно снижает тему.

Журнал начинается аукционом.

Щепетильник по «Академическому словарю» – это торгующий мелочным товаром.

Чулков торгует в своем журнале писателями. Он думает даже их сделать карманными, чтоб удобнее