Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

«Совершенно лично и доверительно!» Б.А. Бахметев – В.А. Маклаков. Переписка 1919–1951. В 3-х тт. Т. 3 (общ. ред. О.В. Будницкого). М.: РОССПЭН; Стэнфорд: Изд-во Гуверовского института, 2002.

Современные записки (Париж, 1920–1940). Из архива редакции (ред. О. Коростелев, М. Шруба). Т. 1. М.: НЛО, 2011.

Спор о России: В.А. Маклаков – В.В. Шульгин. Переписка 1919–1939 гг. М.: РОССПЭН, 2012.—438 с.

«Вождистская» субкультура в России в поисках исторических альтернатив

(В.В. Шульгин)

Введение

Крупного русского политика и публициста Василия Витальевича Шульгина (1878–1976) в литературе принято называть националистом и монархистом. Среди других доминант его мировоззрения часто называют «черносотенство», «антисемитизм» и пр. В действительности, все эти, не лишенные смысла характеристики являются скорее производными от главной, как представляется, идейно-политической «идентичности» Шульгина: он, в первую очередь, был адептом и, наверное, одним из самых серьезных идеологов «вождистской» (или, как он сам выражался, «вожаческой») политической субкультуры в России.

Между «монархизмом» и «вождизмом»

В отечественной литературе принципиальное различие между «вождизмом» и «монархизмом» обосновал, в частности, крупнейший русский историк С.М. Соловьев – главным образом, в трудах, посвященных временам Петра Великого. Эту эпоху историк образно описал так: «Народ собрался в дорогу и ждал вождя…». И вот «появился Петр» – «вождь своего народа в великом движении, охватившем весь организм народной жизни»[1286]. «Следя за деятельностью Петра, – любил повторять Соловьев, – мы не должны забывать, что имеем дело не с государем только, а с начальником нового общества, с вождем дружины, основывающей новое государство» (курсив мой. – А.К.)[1287]. А вот более подробное объяснение: «Образуется новое общество, новое государство и, как обыкновенно бывало при этом, является дружина со своим вождем, которая и движется, разрушая старое, созидая новое; царь по происхождению (rex ex nobilitate) становится вождем дружины по личной доблести (dux ex virtute)» (курсив мой. – А.К.)[1288].

При этом, согласно Соловьеву, Петр Великий был вождем особого типа: «Подобно древним вождям дружин, он принимает каждого и дает ему место по мере способности. В древних дружинах большая или меньшая храбрость определяла место дружинника, степень приближения его к вождю; в дружине Петровой одной храбрости было мало, прежде всего требовалось искусство, образование…»[1289]

Что же касается «монархизма», то его принципиальное отличие от «вождизма» хорошо сформулировал, в свою очередь, И.Л. Солоневич в своей знаменитой книге «Народная монархия»: «Моя собственная теория, вероятно, уже известная читателям, относится к культу личности довольно мрачно: “гений в политике – это хуже чумы”… Ибо монархия есть единоличная власть, подчиненная традициям страны, ее вере и ее интересам, иначе говоря, власть одного лица, но без отсебятины. Вождь – тоже одно лицо, но с отсебятиной. Петр был смесью монарха с вождем – редкий пример царя с отсебятиной»[1290].

Итак, то, что в деятельности Петра-реформатора апологет «вождизма» Соловьев именовал «подвигом» и «творчеством гения», ортодоксальный монархист Солоневич иронически называл «отсебятиной», открыто и во всем предпочитая царю Петру его отца – «тишайшего» Алексея Михайловича.

…Теоретическим основанием шульгинской концепции «русского вождизма» («вожачества») является выделение им двух исторических типов человеческой «солидарности». Первый – бессознательный (или «непосредственный»), Шульгин уподобляет «солидарности» муравьев или пчел: «Муравьи и пчелы тоже солидарны до удивительности; но они бессознательно солидарны, ибо так называемые “матки” или “царицы” ульем не правят и никому ничего не приказывают; они попросту рожают новые поколения, за что их берегут и лелеют, как единственный источник продолжения муравьиной или пчелиной расы. Кто-то, конечно, муравьями и пчелами управляет, но этот “кто-то” не персонифицируется в какой-нибудь пчеле или синедрионе пчел»[1291]. Этот тип «бессознательной солидарности» характерен, по мнению Шульгина, и для некоторых человеческих общностей, например, для «еврейского народа»: к конспирологической идее о существовании некоего «тайного еврейского всемирного правительства» Шульгин относился крайне скептически.

Существует, однако, и другой тип «солидарности» – сознательный (или «нарочитый»), и он тоже имеет свои аналоги в животном мире: «Другие животные слепо повинуются видимым вожакам и безоговорочно исполняют их приказы. Тем, кому приходилось иметь дело с тысячными стадами, например, быков, этот факт хорошо известен. Рассказывают, что иногда приходится простаивать целые месяцы при переправе через какую-нибудь реку, потому что быки-вожаки по каким-то известным им одним причинам не желают лезть в воду. По истечении “времени и сроков” они же так же непонятно бросаются в реку, а за ними неудержимо прет бычья лавина; прет то самое стадо, которое до этого времени никакими самыми невероятными (человеческими) усилиями нельзя было сдвинуть с места»[1292].

Таким образом, утверждает Шульгин, «среди людей можно тоже себе представить эти два типа солидарности» – «солидарность бессознательную, или непосредственную, и солидарность – “через фокус”»: «В первом случае люди стремятся к одной цели без видимого приказа кого-нибудь – это, скажем, случай пчелиный или еврейский; во втором случае люди делают общее дело только по приказу своего видимого вожака или владыки – это, скажем, случай бычий или русский (курсив мой. – А.К.) (да простят мне мои единоплеменники сие сближение и вспомнят, что быки у многих народов были тварями почитаемыми и даже священными)»[1293]. «Эти два типа психики, – заключает Шульгин, – к которым по принадлежности тяготеют два рассматриваемых нами народа, являются, на мой взгляд, своего рода фатумом. Эта разница психической структуры и обусловливает полярность стихий еврейской и русской, по крайней мере в плоскостях политической и общественной»[1294].

«Русские вожди»: Петр Алексеевич и Николай Павлович

Согласно Шульгину, в процессе трудного складывания единого «русского народа» имела место постоянная борьба за доминирование между «северянами» (царями московскими) и «южанами» (вождями русско-казацкими). Самого Шульгина, воспитанного отчимом, русско-казацким профессором-националистом Д.И. Пихно, всегда больше привлекали образы русский вождей-южан: «История говорит нам, что другое действующее лицо этой же эпохи (московского царя Алексея Михайловича – А.К.), гетман Богдан Хмельницкий, смотрел на себя и на своих, как на истинных носителей русского начала. Южане напоминали Государю Московскому, что древнее гнездо воссоединяемого русского народа есть Киев и вся вообще “Малая Русь”… Но эта русскость, будем называть ее южной, отличается от Московской, которую будем называть северной»[1295].

Согласно Шульгину, в эпоху, непосредственно предшествовавшую «петровской», русскому народу предстояло совершить важнейший рывок на пути национально-государственного соединения «русского Севера» и «русского Юга». Эту миссию мог выполнить только новый национальный вождь, но непременно вышедший из устоявшейся легитимной династии.

«Поэтому недаром, – писал Шульгин в конце 1920-х гг., – Петр Великий, коему предстояло использовать великое дело своего отца