Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

согласно Шульгину, в начале века появился шанс на «выздоровление». «Нашелся Столыпин – предтеча Муссолини. Столыпин по взглядам был либерал-постепеновец; по чувствам – националист благородной, “пушкинской”, складки; по дарованиям и темпераменту – природный “верховный главнокомандующий”, хотя он и не носил генеральских погон. Столыпин, как мощный волнорез, двуединой системой казней и либеральных реформ разделил мятущуюся стихию на два потока»[1309]. «Правда, – добавляет Шульгин, – за Столыпина стало меньшинство интеллигенции, но уже с этой поддержкой, а главное, черпая свои силы в сознании моральной своей правоты, Столыпин раздавил первую русскую революцию»[1310].

Столыпин давал России шанс на мирную эволюцию, и «разумные» депутаты русского парламента (к ним Шульгин относил и себя) понимали это. «Мы, провинциалы, – писал Шульгин в автобиграфической книге “Дни”,– твердо стали вокруг Столыпина и дали ему возможность вбивать в крепкие мужицкие головы сознание, что земли “через волю” они не получат, что грабить землю нельзя – глупо и грешно, что земельный коммунизм непременно приведет к голоду и нищете, что спасение России в собственном, честно полученном куске земли…, и, наконец, что “волю” народ получит только “через землю”, т. е. не прежде, чем он научится ее, землю, чтить, любить и добросовестно обрабатывать, ибо только тогда из вечного Стеньки Разина он станет гражданином»[1311].

Проблема Столыпина, однако, была в том, что он вышел из среды административной, а не «идейной» (как тот же Муссолини) элиты. В своей переписке с либералом Маклаковым Шульгин не раз пенял своему корреспонденту за то, что тот был лишен малейших симпатий и к Муссолини, и к тем русским крайне правым кругам (Маклаков сравнивал их с «фашистами»), которые могли бы в свое время выдвинуть аналогичную фигуру «русского дуче».

10 декабря 1924 г. Шульгин писал Маклакову: «Вы правильно изволили сравнить некогда существовавший “Союз русского народа” с нынешними фашистами. Действительно, среда, из которой вышеупомянутые союзы рекрутировались, в некоторых отношениях весьма напоминает среду фашистскую, и, думаю, ничуть не хуже ее»[1312]. «Среди революционеров справа, – продолжает Шульгин, – я знавал личностей почтенных, а главное – способных к отпору и борьбе, способных и жизнь свою положить за други своя, что в других, благородно-умеренных партиях наших (явный намек на либералов. – А.К.), не замечалось»[1313].

«К сожалению, – подытоживает Шульгин, – не нашлось в нашей русской действительности лица, подобно итальянскому Муссолини. А Петр Аркадьевич Столыпин, по многих отношениях его напоминавший, всецело занялся упорядочиванием аппарата правительственного и посему, конечно, не успел создать контр-форса, если смею так выразиться, справа, который развил бы в политической борьбе ту же свирепую лютость, каковую обнаружили революционеры слева»[1314].

Столыпин, по мнению Шульгина, «заплатил жизнью за то, что он раздавил революцию, и, главным образом, за то, что он указал путь для эволюции»: «Выстрел из револьвера в Киеве – увы, нашем Киеве, всегда бывшем его лучшей опорой, – закончил столыпинскую эпоху… Печерская лавра приняла пробитое пулей Богрова тело…»[1315]

Убийство русского премьера в решающее для страны время сделало место «национального вождя» не просто вакантным – оно обнажило огромную зияющую дыру в русском правящем классе. Шульгин-парламентарий вынужден был констатировать: «Будет беда. Россия безнадежно отстает. Рядом с нами страны высокой культуры, высокого напряжения воли. Нельзя жить в таком неравенстве. Такое соседство опасно. Надо употребить какие-то большие усилия. Необходимы размах, изобретательность, творческий талант. Нам надо изобретателя в государственном деле. Нам надо социального Эдисона (курсив мой. – А.К.)»[1316].

Русская революция: вожди истинные и мнимые

Первая мировая война, по мнению В.В. Шульгина, обнажила структурные слабости российской монархии. Решающей ошибкой было то, что Россия оказалась одновременно втянутой в борьбу с двумя мощнейшими «мирами»: «германской нацией», с ее склонностью к военной экспансии, и «революционным еврейством», разлагавшем Россию изнутри. «Сатанинско-разлагающее» влияние Распутина на правящую элиту лишь довершило дело.[1317]

Огромное впечатление на страну произвела антиправительственная речь В.В. Шульгина в Государственной думе 3 ноября 1916 г.: ее эффект, как представляется, был на порядок выше аналогичных выступлений «старых оппозиционеров» (например, знаменитой речи «глупость или измена?» кадетского лидера П.Н. Милюкова). На это раз против «Власти» выступил консерватор, националист и монархист, и этот факт Шульгин подчеркнул в самом начале своего думского выступления: «Я не принадлежу к тем рядам, для которых борьба с властью есть дело, если не сказать привычное, то, во всяком случае, давнишнее. Наоборот, в нашем мировоззрении та мысль, что даже дурная власть лучше безвластья, эта мысль занимает почетное место».[1318]

Изменить своей привычной позиции, объяснил Шульгин, его и его товарищей из числа умеренных правых («левой части правой» — согласно стенографическому отчету) заставили чрезвычайные обстоятельства: «Произошло то, что страна, которая в продолжение более двух лет безбоязненно и доблестно борется с самым страшным врагом, который когда-либо был пред Россией, эта страна смертельно испугалась своего собственного правительства»[1319].

Трагический парадокс ситуации, продолжил свою мысль Шульгин, состоял в том, что в глазах думающей части русского общества германский главнокомандующий стал представлять меньшую опасность, чем новоназначен-ный (при поддержке Распутина) премьер Российской империи: «Произошло то, что люди, которые бестрепетно смотрели в глаза Гинденбургу, затрепетали перед Штюрмером (Смех слева; голоса: правильно; рукоплескания в левой части правой, в центре и слева)»[1320].

Шульгин выразил распространяющиеся в обществе опасения, «что это только заглавие к той сатанинской грамоте, в которой будет изложена программа позора и гибели России».[1321] «И вот, чтобы этого не случилось, господа, – сделал вывод Шульгин, – Государственная дума должна стоять здесь на своем месте и бороться за безопасность России… У нас есть только одно средство: бороться с этой властью до тех пор, пока она не уйдет» (Продолжительные и бурные рукоплескания центра, левой и в левой части правой; голоса: браво)[1322].

В этом контексте выглядит абсолютно естественным и символичным, что «монархист» Шульгин стал одним из тех посланцев Временного комитета Государственной думы, кто 3 марта 1917 г. принял отречение Государя Николая II.

На протяжении всей своей долгой жизни (98 лет!) убежденный «вождист» Шульгин неоднократно возвращался к тому драматическому эпизоду, когда он, вместе с А.И. Гучковым, принимал, от имени Временного комитета Государственной думы, акт отречения Николая II. Шульгин всегда оставался при мнении, что в своей «вождистской» логике был тогда абсолютно прав, защищая принцип «монархизма» от искажений (вольных или невольных) этого принципа. Однажды, в 1921 г., Константинополе, уже после изгнания врангелевцев из Крыма, группа русских эмигрантов затеяла некое «объединение», намереваясь поставить во главе его Шульгина. В мемуарной книге «1921 год» сам он вспоминал: «Я согласился,