Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Ст. Иванович. Пятилетка, социализм и Отто Бауэр // Записки социал-демократа, Париж, 1931, № 3, апрель.

Ст. Иванович. Российская коммунистическая партия. Берлин, 1924.

Ст. Иванович. Четыре года (Юбилейные заметки) // Современные записки. 1921, кн. VIII. С. 179–213.

Талин В.И. Кутерьма и революция // Последние новости, Париж, 2 апреля 1929 г.

Талин В.И. Наследники революции // Современные записки, Париж, 1927, кн. XXX. С. 479–513.

Талин В.И. Пай-граждане // Последние новости, Париж, 21 мая 1929 г.

Талин В.И. Побежденные и победители // Современные записки, Париж, 1928, кн. XXXIV. С. 401–423.

Талин В.И. Сумерки русской социал-демократии // Современные записки, Париж, 1921, кн. VI. С. 112–145.

Талин В.И. У гроба Великого Диктатора // Заря, Берлин, 1924, № 1.

Талин В.И. Этапы комсомольских блужданий // Записки социал-демократа, Париж, 1931, № 4, май.

Василий Алексеевич Маклаков – один из основателей «политической альтернативистики»

В мае 2019 г. исполнилось 150 лет со дня рождения Василия Алексеевича Маклакова – выдающегося интеллектуала русского Серебряного века. Маклаков, окончивший сразу два факультета Московского университета, был профессиональным историком и юристом. Но огромный корпус его текстов, в том числе мемуарных, наглядно показывает: Василий Алексеевич, несомненно, проявил свой профессионализм и еще в одной области – он оказался интереснейшим «философом истории».

Скажу несколько слов о том, в чем я вижу разницу между «исторической наукой» и «философией истории». «Философия истории» отличается от «просто истории» тем, что «просто история» – это научное знание о том, что в истории произошло, а «философия истории» – это наднаучное рассуждение о том, что в истории возможно. Выражение: «история не знает сослагательного наклонения» – всего лишь трюизм, часто скрывающий под строгостью рассуждения нежелание мыслить глубже. Но работа с «сослагательным наклонением» – это особая профессиональная работа и в особом профессиональном поле – в области «философии истории», где речь идет именно о возможном в истории. В какой мере этот дискурс о возможном должен и может выполнять историк, а, может быть, это естественный удел совсем другой профессии – философии, – об этом в историческом знании продолжаются споры.

Маклаков в своих поздних мемуарах (к одному из переизданий я имел честь писать Предисловие[1268]) довольно подробно описал нам свой путь к пониманию «смысла истории», к пониманию того, насколько она, с одной стороны, естественна и закономерна, а какой, с другой стороны, она – непредсказуема и вероятностна.

Еще молодой Маклаков, по его признанию, прекрасно отдавал себе отчет в том, что есть разница, между человеком, кто знает «факты истории» (пусть даже в большом объеме) и тем, кто понимает их «внутренний смысл». «В нашей деревенской библиотеке находились многие классические сочинения и журналы старого времени… Таким образом давно, незаметно для себя самого я знакомился с историей, но подходил к ней исключительно с точки зрения ее «созерцания», то есть знакомства с людьми и событиями. Но «понимания» истории, то есть смысла происходящих на протяжении ее перемен, мне никто не давал. Время для понимания и наступило на историческом факультете»[1269].

Отмечу, что для профессиональных философов это признание дорогого стоит, ибо говорит о понимании Маклаковым смысла «философствования». Ведь согласно Сократу, одному из философских «классиков», философа можно отличить от простолюдина апофатически: все люди много чего не знают, но только философ «знает о том, что он не знает» и открыто признается в этом.

Как известно, Маклаков на историческом факультете Императорского Московского университета был учеником Павла Гавриловича Виноградова. Именно Виноградов наглядно показал студенту-историку, что главная задача профессионала – это пройти между двумя крайностями – с одной стороны, «не превратиться в тупицу, шкап, набитый книгами»; а с другой стороны, – «не стать фантазером в науке».

Виноградов, в свою очередь, был последователем Герберта Спенсера, либералом-эволюционистом – таким в общем сформировался и его ученик Маклаков. Тот вспоминал об учителе: «В его распоряжении всегда находилась масса аналогий, сравнений, иллюстраций из разных эпох и народов, которые показывали с кристальной ясностью, что в истории все совершается по непреложным законам общественной жизни, что в ней нет ничего необъяснимого (курсив мой. – А.К.). В обнаружении и определении этой закономерности был лейтмотив виноградовских лекций и его научных работ. При этом идею этой закономерности он нам не навязывал, не внушал a priori, как аксиому своей исторической философии (курсив мой. – А.К.). Это был просто логический вывод, к которому каждый естественно приходил сам, усвоив его изложение»[1270].

Мы знаем, как назывался семинар Виноградова, где Маклаков близко подружился с будущим известным философом Михаилом Осиповичем Гершензоном. Он назывался «Афинская полития Аристотеля» – рамка штудий была изначально задана как «политико-философская».

Но я подозреваю, что точно также Виноградов относился и к «истории вообще» – недаром Маклаков назвал его метод «исторической философией». Виноградов, как известно, читал студентам курс истории Средних веков, и Маклаков вспоминал один из разговоров с учителем: «“Мой идеал, – сказал он мне раз, прочитать историю Средних Веков, не назвав ни одного собственного имени. Они не нужны для ее понимания”»[1271]. Что это? По большому счету, «история» за вычетом «имен собственных» – это и есть философия истории.

И здесь вспоминается история с публикацией в парижских «Современных записках» воспоминаний Маклакова: редакция в лице И.И. Бунакова-Фондаминского заказала ему именно личные мемуары, а он, как мы помним, принес под видом мемуаров чисто «историософское предисловие». Более того, когда ему на это указали, он и для второго выпуска принес… второе «историософское предисловие». И тут Бунаков-Фондаминский в разговоре с Вишняком признал, что Маклаков строго говоря, имел на это право. Ведь Бунаков, заказывая мемуары, поставил всего лишь два условия: 1) не ругать Милюкова; и 2) не хвалить Столыпина. Маклаков честно выбросил из своей истории эти два имени (прямо в стиле Виноградова) и получилась «историософия», ибо теперь в истории стали действовать два философско-исторических концепта: «Освободительное движение» (его квинтэссенция – Милюков); и «конституционное самодержавие» (это, конечно, Столыпин).

Еще один член редакции «Современных записок», тоже правый эсер Руднев – знаете, как назвал мемуары Маклакова? – «медитациями»[1272] и вместе с Вишняком требовал их скорейшего прекращения, так как «Современные записки», журнал возглавляемый четырьмя эсерами, под видом мемуаров получил сокрушительную историософскую «критику справа».

Назову, как я его пронимаю, историософское кредо Маклакова, сжато сформулированное в поздних мемуарах: «Медленная эволюция – закон жизни; переворот – ее кризис, иногда необходимый, но сам по себе никогда не желательный»[1273].

Нечто подобное Маклаков писал и раньше – например, в одном из очерков мемуарной серии «Из прошлого» в 1929 г. в «Современных записках»: «Конечно, никому не дано обойти этапы естественного развития государства, как