Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

никому не дано помешать организму расти, зреть и стариться. Но как можно избавить организм от болезней или увечий, можно избавить и государство от катастроф и революций»[1274].

Эпоха Александра II – идеальное время для Маклакова, когда власть работает «на опережение»: «Революция, несмотря на видимость всеобщей покорности, была давно возможна в России. Конец царствования Николая I уже заставил опасаться ее в форме крестьянских движений. Страх мог быть преувеличен; но из-за него Александр II разорвал с сословной Россией и положил начало преобразованию ее в современную демократию. Эта последняя должна была быть капиталистической по социальному строю и конституционной по политической форме. После реформ Александра II возврат к старым порядкам стал невозможен. Россия шла медленно, но неуклонно по новому пути; чтобы дойти по нему до конца не было нужды в революции. Было достаточно не противиться естественному развитого жизни»[1275].

Итак, задача власти, задача политики, да и общества в целом – помогать эволюции, расчищать ей дорогу, освобождать от препятствий. Если это не получается (например, власть мешает эволюции) – вот тогда и случаются «завихрения», которые и порождают те самые «альтернативы»[1276].

Вот примеры маклаковских «альтернатив» (цитирую дословно): «Взрыв 1917 года совершился бы раньше, если бы Александр II попытался продолжать политику Николая»[1277]; или: «Царствование Николая II могло пойти иначе, если бы в 95 году он вдохновился примером своего Великого Деда…»[1278].

Уроки Виноградова не прошли для Маклакова даром. Он, например, был очень далек от «морализаторства» по поводу истории; например, к ужасам большевистского террора в России он старался относиться профессионально-спокойно. Например, 5 апреля 1921 г. Маклаков писал Шульгину из Парижа о «виноградовских уроках»: «Вспоминаю период, о котором я когда-то писал сочинение в студенческие годы и который потому живо помню и чувствую; это о завоевании Англии норманнами; Вильгельм Завоеватель был злодей не меньше большевиков; а то, что он проделал с бунтующим севером Англии, не идет ни в какое сравнение с тем, что делали большевики; прецедентов этого злодейства Вильгельма Завоевателя нужно искать разве что в Книге Царств. А между тем вся будущая Англия выросла из этого Вильгельма Завоевателя, который останется в памяти потомков как один из величайших ее королей»[1279].

Итак, с идеалом «власти» у Маклакова более-менее понятно – это Александр II. Но какова роль интеллектуала, историка, политика в такой картине мира – познаваемой, рациональной, предсказуемой, в целом оптимистичной? Но и, разумеется, полной драм – но драм разрешимых, в которых понятно, как себя вести.

Широко известно, что во всемирной истории у Маклакова был кумир – еще с юности, с первого его посещения с отцом Франции. Это был граф Мирабо. Маклаков как-то вспоминал: «Потом уже в России мне подарили восемь томов Лука Монтиньи с биографией Мирабо и выдержками его речей, из которых многие я до сих пор помню. Вообще, к соблазну наших политических “ригористов”, у меня образовался культ Мирабо. Я ценил в нем то, что если он толкал на реформы, то старался снабдить “власть” средствами помешать “разрушению” пойти слишком далеко; для этого отстаивал королевское “вето”»[1280].

А кого из русских политиков, своих современников, Маклаков приводил в качестве образца? Он был критичен, иногда придирчив, но и симпатизировал многим, однако выделял все же одного, и с большим отрывом от остальных – графа Петра Александровича Гейдена. Для него Гейден был русский аналог Мирабо: не по внешности, а по сущности: Мирабо был красноречив, а Гейден – по большому ораторскому счету скорее косноязычен. И тем не менее, по сути именно Гейден – русский аналог Мирабо: «Ум трезвый и ясный, он видел, как под блестящею оболочкой разлагалось Самодержавие и понимал, что без поддержки либеральной общественности погибнет Монархия. Отсюда его одинаковая преданность конституции, как и Монархии… Когда перводумская демагогия стала доказывать, что спасение России только в полном «народоправстве», он стал обличать эту ложь с той же настойчивостью, с которой боролся против лжи старого строя»[1281].

Бывали, конечно, периоды, когда у спокойного и рассудительного в целом Маклаковы бывали уклоны в сторону исторического фатализма. Следы этого настроения встречаются в основном в письмах – но это особый жанр; он более подвержен настроению, и его невозможно наутро подредактировать. Любят цитировать письмо Маклакова – Шульгину от 18 февраля 1924 г.: «Всё, что случилось с нами, не только заслужено за наши ошибки, но и вполне закономерно. Российской революцией завершился длинный период русской истории; мы подоспели только к концу его… Если с высоты птичьего полёта смотреть на историю последних годов, то становится поразительно ясна неизбежность всего того, что случилось, а потому, в сущности, и бесполезность не только обличения других, но даже и собственных покаяний»[1282].

8 марта 1929 г. Маклаков сообщал в Нью-Йорк Б. А. Бахметеву о скором появлении в «Современных записках» первой части его мемуаров: «Не хочу ни приносить покаяния, ни себя превозносить; я считаю, что всё, что случилось, до такой степени закономерно и неизбежно, так логически вытекает из всей русской истории, что какие бы то ни были осуждения просто нелепы»[1283].

А главная «русская альтернатива» была изложена В.А. Маклаковым в 1939 г. в предисловии к книге «Первая Дума»: «В конечном счете Россию в Революцию столкнула война. Без нее Революции не было бы. Но если после 8 лет (1906–1914) «конституции» Россия смогла воевать целых три года, то будет ли смело предположить, что, если бы эти 8 лет протекали иначе, Россия смогла бы в войне достоять до конца? В совместной конституционной работе с общественностью здоровые элементы исторической власти получили бы такую опору, что они смогли бы преодолеть осилившие их микробы разложения власти и государства в форме Распутинства»[1284]. «Война, – делает вывод Маклаков, – тогда пошла бы иначе и могла бы иначе окончиться. Конечно, во время войны общественность свой долг исполняла; но тогда было поздно. Она уже несла прямые последствия ошибок 1905–1906 годов; эти последствия так неисчислимо громадны, что их размер себе страшно представить»[1285].

Литература

Кара-Мурза А.А. Василий Алексеевич Маклаков и его «Воспоминания» //Маклаков В. А. Из воспоминаний. Уроки жизни. М.: МШПИ, 2011. С. 6–8.

Кара-Мурза А.А. Как идеи превращаются в идеологии: российский контекст //Философские науки, 2012, № 2 (9). С. 27–24.

Маклаков В.А. Из воспоминаний. Уроки жизни (с предисловием А.А. Кара-Мурзы). М., МШПИ, 2011.– 381 с.

Маклаков В.А. Из прошлого: [продолжение] // Современные записки, 1929, № 40. С. 250–300.

Маклаков В.А. Из прошлого. Первая революция // Современные записки, 1934, № 54. С. 300–350.

Маклаков