Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

то естественно здесь образуется водоворот, дикая свалка тех интересов, которые в нормальной обстановке находят себе свои собственные многочисленные русла, свои собственные организационные формы… Борьба населения с монополией легальности РКП была перенесена в пределы самой РКП»[1254].

Большевистская партия стала своеобразным «Ноевым ковчегом», где самые разные группы населения, часто с резко отличными интересами, пытались спастись от потока бесправия, бушующего по всей стране: «Это легальная часть страны, объединенная только этим – титулом легальности… Они накрылись партийной шапкой-невидимкой, они даже состоят иногда в списках партийного “актива”, но по своей роли в политическом развитии страны они представляют собою самую опасную для политической диктатуры силу»[1255].

Со своей стороны, большевистский режим, интуитивно чувствуя, где сокрыта его «кощеева игла», всеми силами противодействует регенерации исторической органики: «Надо во что бы то ни стало длить революцию. Иначе – смерть»[1256]. Один из наиболее эффективных способов искусственного продления «революционной молодости» – постоянное поддержание в общественном сознании «образа врага»: «Всегда и непрерывно надо, чтобы что-то где-то происходило, чтобы было страшно, чтобы были коварные враги, чтобы их ловили, судили, изобличали… Чтобы каждый день чуть-чуть не падала советская власть, но чтобы каждый день она чудесным образом спасалась, по каковому случаю раздавались бы пальба и крики, а там, в стороне, подбирался бы новый враг, фабрикуемый шпионами и провокаторами, специально на то и приставленным, чтобы было оживление, чтобы похоже было все на “революцию”, которая все еще продолжается, продолжается, продолжается…»[1257]

Еще одно радикальное средство «самоомоложения режима» – политические чистки. Их образное описание также принадлежит к числу публицистических шедевров Талина, соединяющих в себе глубину политологического анализа с фельетонной изысканностью: «Партия чистится – это означает, что сотни тысяч людей будут в покаянном трансе сами на себя клепать и возводить небылицы, чтобы лошадиными дозами искренности и искусственно растравленными гнойными язвами своими симулировать подкупающие строгих судей бездны раскаяния своего. Партия чистится – это значит, что армии коммунистических подхалимов, шкурников, проплеванных душ и восторженно-искренних мерзавцев явят собою образ наиболее ревнивых охранителей партийной чистоты и радетелей партийного благочестия»[1258].

Между тем, по мере неуклонного «старения» режима, репрессивные формы его «самоомоложения» сменяются формами все более «вегетарианскими», характерными, по ироничному выражению Талина, скорее для «суетливой кутерьмы», нежели для «возвышенной революции». «Деланье революции» на излете режима на самом деле означает, что власть «бесконечно длит и длит кутерьму, выдумывает для нее все новые и новые формы и с насупленным лбом, со страшно серьезным “революционным” выражением в лице титанически и планетарно переливает из пустого в порожнее»[1259]. Режим уже не в силах «запретить историю», но он еще способен «по мелочам» ставить палки в колеса процессу регенерации исторической нормы. «Советская власть и компартия, – пишет Талин, – органически не способны спокойно видеть человека, занимающегося своим делом, потому, что всякое погружение человека в свое дело неизбежно включает его в органическую систему возрождающейся жизни, в корне враждебной искусственной системе дурацкого партийно-советского колпака, по уши натянутого на рвущуюся к хозяйственной и духовной свободе страну»[1260].

«Окончание революции», согласно Талину, станет делом рук самой коммунистической элиты, и коллапс советской системы начнется изнутри ее главного института – монопольной партии. В отличие от большинства эмигрантов первой послереволюционной волны, Талин был убежден, что «большевизм могут преодолеть не те, которые с ним и к нему не пошли, а только те, которые из него или от него ушли»[1261].

Путем серьезного социально-исторического анализа Талин пришел к пониманию, что «никогда не свергается сложившийся “новый режим”»: «Если он успел благополучно миновать “детские болезни” своего роста, если он устоял против первых конвульсивных контратак того общества и государства, которые он обезвластил и обесправил, тогда ему уже более или менее гарантирован относительно длинный период жизни»[1262]. Следует признать, утверждал Талин, что большевистский режим устоял против «первых контратак» и «детских болезней», и теперь все расчеты на его преодоление можно, увы, связывать только с его «постарением»: «Он обязательно должен постареть, чтобы сконцентрировать на себе ненависть народного большинства, чтобы разрушить все иллюзии, связанные с его рождением и молодыми годами… Режим должен остыть, сложиться, стать “пожилым”, потерять блеск великих событий…, чтобы в отношениях к нему страдающих масс могла проявиться свобода оценки и в психике народа могли бы накопиться элементы объективной ориентации в своем собственном положении»[1263].

Итак, еще на рубеже 1920-1930-хх гг. Талин-советолог предвидел, что «новую свободную Россию добудут и новую свободную Россию укрепят не старые силы, не силы, большевизмом побежденные, а силы, большевизмом рожденные, себе на погибель большевизмом выпестованные… История… изгрызет до дыр свое временное политическое вместилище и сбросит остаток небольшим рывком, далеким от стиля “великой революции” и близким по стилю какого-нибудь переворота или даже просто… замешательства»[1264].

Что же касается предположений о возможном характере будущей, постбольшевистской России, то здесь Талин никогда не был большим оптимистом. Он нисколько не сомневался, что и после падения большевиков путь России не будет усеян розами – ей, судя по всему, предстоит выбор «не между добром и злом, а между злом большим и меньшим»[1265].

В самом деле, каким образом из диктатуры, «разводящей вокруг себя мерзость и нечисть шпионства, доносительства, пролазничества и подхалимства, убивающей всякую свободную и независимую мысль, всякую твердость характера и человеческое достоинство» – каким образом из этого «режима лжи и террора» можно разом перепрыгнуть в обетованное «царство подлинной демократии»? Думать, что под завалами диктатуры сокрыто благостное общество, требующее только высвобождения «из-под глыб», – значит, по мнению Талина, в очередной раз повторять ошибку, уже сделанную однажды русскими предреволюционными «мечтателями»[1266]. Подлинная дебольшевизация России потребует немалого времени: «Только медленными молекулярными наслоениями, только на протяжении большого исторического пути произойдет духовная и политическая европеизация России, только медленно и постепенно будет с нее спадать спесивая доморощенность»[1267].

Литература

Аронсон Г.Я. С.О. Португейс. 1880–1944 // Социалистический Вестник, Париж, 1944, № 5–6.

Кара-Мурза А.А. Интеллектуальные портреты. Очерки о русских политических мыслителях XIX–XX вв. М.: Институт философии РАН, 2006.– 180 с.

Николаевский Б.И. Памяти С.О. Португейса // Новый журнал, Нью-Йорк, 1944, № 8. С. 394–397.

Ст. Иванович. Актеры и зрители // Записки социал-демократа, Париж, 1931, № 2, март. С. 17–18.

Ст. Иванович. Великая чистка // Записки социал-демократа, Париж, 1933, № 18.

Ст. Иванович. О революции // Заря, Берлин, 1922, № 4.

Ст. Иванович. Об историческом массиве (Из размышлений о русской революции) // Современные записки, Париж, 1927, кн. XXXII. С. 356–380.

Ст. Иванович. Пути русской свободы // Современные записки, Париж, 1936,