Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

(направившего “Московию» с пути местно-московского на путь общерусский), недаром Петр Великий стремился найти новое гнездо для удвоившегося в своих возможностях народа»[1296]. «Москва для этого дела была тесна и провинциальна, – объясняет Шульгин логику вождя-реформатора. – Она не могла импонировать русскости южной; ибо эта последняя традиционна, от времен Владимира и Ярослава, протягивала щупальцы на Запад и тянула в себя завоевания культуры общечеловеческой»[1297].

Петр Великий правильно рассчитал, что «из воссоединения двух братских племен, одинаково русских, но несколько разошедшихся в течение веков различной политической жизни, непременно должно было родиться “нечто третье”, что не было бы ни древний Киев, находившийся в состоянии упадка, но хранивший варяжские традиции русского западничества; ни Москва, набравшаяся силы, но носившая на глазах повязку из чисто московских, “сепаратистических” от остального мира предрассудков»[1298]. «Это третье, – продолжает Шульгин, – гениальным вожаком обоих русскостей (курсив мой. – А.К.), северной и южной, было найдено; и нарекли ему имя… Санкт-Петербург… При помощи прозревших “москвичей” и наследственно зрячих “киевлян” он стал тем котлом, где великолепно, можно сказать “блистательно”, варилась каша из двух воссоединившихся племен русского народа»[1299].

Эпоха исторических преобразований Петра Великого, по мнению Шульгина, наглядно показала: «Наиболее выгодная для русских (по свойству их психологии) организация есть организация вожаческая» (выделено Шульгиным – А.К.): «Причем – безразлично, какое “формальное наименование» к ней пришпиливать. При соответствующем вожаке русские могут быть очень сильны. Их лучшие качества складываются, будучи толкаемы в одном направлении; их нестерпимые недостатки (грызня, взаимное недоброжелательство) парализуются. Ведомые подлинным вожаком, русские могут с успехом конкурировать с другими народами во всех тех областях, где вожаческая организация вообще пригодна»[1300].

Сфера применения принципов «вожачества», согласно Шульгину, «конечно, не безгранична, но значительно шире, чем об этом принято думать». В трудные времена – например, династических кризисов – именно нетрадиционные навыки «вожачества» выходят на передний план. Наглядный пример этому – царствование «сурового вожака Николая I»[1301] (подлинные слова Шульгина – А.К.).

В свое время на молодого Шульгина произвела большое впечатление «сшибка» сильных характеров в драматические часы «декабристского бунта». В письме к В. А. Маклакову от 10 декабря 1924 г. Шульгин отмечал: «В самые реакционные периоды русской истории мы видим, однако, людей, у которых по жилам струилась кровь, а не вода, и которые то, что они считали своим долгом, умели исполнять вплоть до личного самопожертвования. И если 14 декабря 1825 года высшая аристократия страны лично повела ничего не понимающих солдат на мятеж против императора, обнаружив при этом хотя и весьма мало рассудительности, но и несомненное мужество, то и противная сторона, в лице Государя Николая I и наследника престола Михаила (так у Шульгина. – А.К.), окруженные дворянством, оставшимся верным престолу, раздавила мятеж, можно сказать, персональной энергией, не щадя своей личной безопасности и даже жизни»[1302].

И, конечно, история России пошла бы совсем иначе, если бы заговор декабристов удался: «Государь был бы убит кинжалом, который Рылеев подал для этой цели Каховскому; вся Императорская фамилия была бы истреблена “до корня”…; Петербург был бы реформирован при помощи “красного петуха”, чернь грабила бы и убивала»[1303].

Николаевское время, не раз подчеркивал Шульгин, было вместе с тем «золотым веком русской литературы»: «Этого расцвета русского слова Россия не увидела бы, если бы удался заговор декабристов… В этой катавасии, которую гвардейцы начала XIX века готовили России, конечно, погиб бы цвет нации: Жуковский, Пушкин, Грибоедов и Гоголь покончили бы свои дни на эшафоте, ничего не написав». Вывод Шульгина: «Истинный вожак, Государь Николай I, 14 декабря 1825 года спас русских от самих себя» (выделено Шульгиным. – А.К.)[1304].

В качестве доказательства для своих умозаключений Шульгин приводит аналогию с судьбой российской интеллигенции после большевистского переворота: «Ведь на наших глазах в революции погибли все те, кто не успел вовремя унести ноги. А те, что унесли? Их талант не распустился в суровой прозе эмиграции “песнями и молитвами” которые так легко слагались под воркованье уютной вьюги села Михайловского или “в страданиях” ласковой ссылки на благословенный юг России»[1305].

Однако со временем, согласно Шульгину, в среде правящего класса России стали заметны признаки деградации. Да и сам тип правления представителей правящей династии перестал отвечать требованием времени – и это в условиях нарастания внутренних и внешних вызовов. «Северянская» Москва все более заражала своим влиянием послепетровский имперский Петербург – для переехавшего в столицу «южанина» Шульгина это стало в свое время неприятным потрясением.

Характерны слова, вырвавшиеся у Шульгина в уже упомянутом письме Маклакову: «Поверхность же наша русская с той минуты, по крайней мере, когда я, человек провинциальный и необразованный, стал наблюдать лик столь высоко ценимой на юге Северной Пальмиры, показалась мне собранием, если это выражение не оскорбит Вас, недоносков и выродков»[1306]. «И думаю я посему, дорогой Василий Алексеевич, – писал тогда Шульгин Маклакову, – что причина постыдного поведения нашего в 1917 году кроется гораздо глубже, чем в особенностях политического правления нашей родины, и таится она там, где и всегда на протяжении истории таилась:…в вырождении физическом и душевном классов, предназначенных для власти (курсив мой. – А.К.), ибо власть требует наличности некой материи, некой субстанции, не особенно удобно определяемой, но весьма ясно мною ощущаемой субстанции, я бы сказал, имеющей нечто общее с ощущением силы и молодости»[1307].

В характере и стиле правления предреволюционной Россией (возможно, адекватному более мирным временам) националисту Шульгину явно не хватало «вождистского» компонента.

Петр Столыпин – «русский Дуче»

Включившийся в общероссийскую политику в начале нового столетия, молодой парламентарий от дворян Волынской губернии Василий Шульгин однажды подметил: «Времена меняются. В былое время достаточно было быть Царем, чтобы вбирать в себя все лучшие токи нации. Драки сами собой смолкали на ступенях трона; оставалось одно очищенное желание служить родине, – через Царя… Сейчас Государь, который хотел бы выполнить царево служение былых времен (то есть выловить из народа все творческое, отринув разрушительное), должен быть персонально на высоте своего положения. Если же этого нет, то рядом с ним становится вождь, который, по существу, исполняет царские функции (курсив мой. – А.К.)»[1308].

«Ныне мы живем в веке фашизма», – делает вывод правый политик и убежденный «социалистоед» Шульгин, поставивший целью своей жизни решительную «борьбу налево». Слово «фашизм», итальянского происхождения (от fascio — пучок), Шульгин всегда использовал в сугубо положительном смысле: его тексты в этом отношении можно сравнить с сочинениями другого русского националиста (и тоже большого поклонника Бенито Муссолини) И. А. Ильина.

У России,