Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

и столь долго просуществовать режим, в генезисе которого лежала опора на антисоциальные элементы и разрушение всякого порядка – вот вопрос, который занял центральное место в интеллектуальном поиске Талина. Его историософская концепция, в общем виде сформулированная в 1927 г. в принципиальной статье «Об историческом массиве (Из размышлений о русской революции)» состояла в рассмотрении цепи исторических событий с двух противоположных ракурсов, на скрещении двух разнонаправленных аналитических стратегий. С одной стороны, согласно Талину, каждое событие так или иначе «входит в историю» — в этом смысле «демократическая революция 1917 г. и большевизм войдут в историю России»[1243]. «Есть, однако, другой элемент исторического понимания и на нем, к сожалению, останавливаются меньше, – продолжает Талин. – Не только события входят в историю, но и история входит в события (курсив мой. – А.К.). Иными словами, в данное событие врываются силы “диалектики”, силы социологического развития, превращающие первоначальную значимость этого события из одной в другую, нередко прямо противоположную»[1244].

По мнению Талина, не только «большевизм вошел в историю», но и в него самого вошла история, вошли исторические силы, давшие ему жизнь, но жизнь эту направившие по путям, над которыми замыслы самих большевиков были уже не властны: «В большевизм вошла русская история, история русского народа и история русской страны»[1245].

Но большевизм тем и отличался, потому и прибегал к террористическим средствам, что «возымел безумное намерение запереть Россию и запереть себя таким образом, чтобы русская история никоим образом сюда не вошла. Русский большевизм захотел быть антиисторичным, внеисторичным и надисторичным, и в этом и заключалась его крайняя «революционность”, чтобы в историю войти, а ее к себе не впустить. Вся его жестокость, вся его слепота, вся его историческая фантастика и фантастическая истеричность питались вот этим намерением оградить себя от проникновения истории в его собственный организм»[1246].

В своем анализе большевизма Талин использует еще одну пару понятий: «История» и «Исторический Случай». Большевики, по его мнению, прекрасно сознавали, что «за них – случай — экономический, политический и моральный развал войны, но против них – история — основные законы современного экономического, политического и морального развития, законы, на которые война наложила свой “мораторий”, но которые уничтожить война не могла. И вот социалистическая бессмыслица коммунистической утопии и состояла в том, что случай она захотела превратить в историю, а историю, хотя бы тысячелетнюю историю России, в необязательный случай»[1247].

Несомненная заслуга Талина – историософа и социолога – всесторонний анализ взаимоотношений органики истории и большевистского насилия над историей. Очередной сформулированный автором парадокс состоит в том, что все «антиисторические» намерения и попытки большевиков, как они были теоретически задуманы, «провалились самым плачевным образом»[1248]. Но именно потому, что эти планы регулярно проваливались, и именно в той мере, в какой они проваливались, большевики только и могли удерживать свое господство над Россией: «Случай привел большевиков к власти, но история отвела большевиков от той программы, для осуществления которой они обещали положить свой живот. Живота своего они не положили, предпочтя положить свою совесть и свою программу. Только старательно облегчаясь от своей программы, только ценой неслыханного в истории революции бесстыдного оппортунизма, большевики могли удержаться у власти. Только терпя изо дня в день поражение, как принцип, большевизм мог до сих пор удержаться, как факт. Они объявили священный поход против истории, но история забралась внутрь их самих, дала им жизнь, и отняла у нее их смысл… Случаи проходят, история остается (курсив мой. – А.К.)»[1249]. В самом деле, последовательная сдача большевиками всех изначальных принципов коммунистической доктрины (необходимость отказа от государства как машины насилия, ликвидация имущественного неравенства, мировая революция и т. д.) – это ведь и есть летопись эволюции «коммунизма по-русски».

Но как именно «русская история вошла в большевизм»? Талин утверждает: в первые послереволюционные годы «история, вошедшая в большевизм, вошла в него не передом, а задом, повернув Россию к, казалось, уже пройденным ступеням»[1250]. В самом деле, «спустя некоторое время после воцарения большевизма многие стали замечать, что вселившаяся в большевизм русская история относится к довольно давним эпохам»: «Мы стали вспоминать, что уже самый приход большевиков к власти носил на себе неизгладимые черты “русских древностей”. Древняя пугачевщина и разиновщина, древнее исконное “бунташество”, древние настроения “черного передела”, древнее безразличие не столько антигосударственного, сколько до-и-внегосударственного анархизма русского народа – сколько всяких таких древностей стали улавливать в очертаниях “социалистической”, “пролетарской” революции!..»[1251]. А очень скоро и сами большевики во главе с Лениным «стали к величайшему своему изумлению воспринимать в музыке своей революционной новизны мотивы отъявленнейшей старины. Даже в том, что большевики сами создали “своею собственной рукой” – в новой советской бюрократии – они к ужасу своему увидели типичные черты бюрократии царской, Гоголем описанной»[1252].

Однако откат к архаике, как заметил Талин, с годами сменился в России новым процессом, также большевиками не предусмотренным, – выходом на авансцену российской истории «новых средних слоев», тех «мещан», «которых мы раньше не замечали или всячески презирали»: «Вот они-то и заявили о своем существовании и о своих исторических претензиях с наглядностью воистину убийственной. Убийственность эта заключалась в том, что необходимой предпосылкой для выхода на историческую арену средних классов являлось катастрофическое понижение, обвал всех, достигнутых столетиями дореволюционного развития, уровней, – экономических, культурных и духовных. Все должно было стремительно покатиться вниз для того, чтобы эти, поздно родившиеся социальные элементы могли подняться вверх… Иначе им подняться невозможно было»[1253].

«История», показывает Талин, медленно «разворачивается», чтобы войти в большевистскую Россию «как полагается» – «передом, а не задом». Повседневная жизнь, развиваясь вопреки большевизму, постепенно регенерирует объективную логику развития человеческих отношений, логику поступательного развития культуры. При этом сами ключевые институты большевистского режима – партия, профсоюзы, комсомол, армия, задуманные авторами как надежные инструменты своего господства, объективно становятся ареной острейшей внутренней борьбы. В них (а, учитывая их значение, – прежде всего в них) и проявляется главное противоречие системы – возрождение органической культуры вопреки пароксизмам революционной чрезвычайщины.

Исследование внутренних метаморфоз, претерпеваемых главным институтом большевизма – Партией – излюбленная тема Талина-советолога. История, по его мнению, «сыграла с РКП злую шутку»: «Если хозяйствовать можно только или состоя в РКП, или “примыкая к ней”, то, стало быть, весь многообразный мир интересов, страстей, столкновений, связанных с хозяйственной деятельностью, с классовой борьбой, с борьбой в пределах каждого класса – все это должно найти то или иное отражение внутри этой огромной губки – РКП. Если никуда нельзя пойти и ничего сделать нельзя, не побывав внутри или около РКП,