Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

дилеммы. Некоторые вожди, несомненно, эту дилемму видели. В рассказе Каменева о разговоре с Бухариным промелькнули такие мрачные слова: «Порой я говорю Ефиму: Не безнадежно ли наше положение? Если наша страна погибнет, мы погибнем вместе с ней, но, если она преодолеет трудности, а Сталин вовремя сменит курс, мы все равно погибнем». Радек в письме к товарищам называет вставший перед ними выбор — это выбор «между двумя формами политического самоубийства» — либо оставаться отрезанными от партии, либо вернуться в партию ценой отказа от своих убеждений.

Поэтому паническое предложение Бухарина о союзе и осторожный ответ Троцкого не имели последствий. Бухаринцы не могли не отозваться на идею своего вождя с таким же негодованием, с каким троцкисты встретили ответ своего лидера. Своих главных врагов бухаринцы видели в троцкистах и зиновьев-цах и лишь совсем недавно обвиняли Сталина в том, что тот стал скрытым троцкистом (или, как выразился Бухарин, проникся идеями Преображенского). Разве после этого они могли думать о партнерстве с троцкистами? Они знали, что последние и зиновьевцы следят за левым курсом с тайной симпатией — да и Бухарин должен был это понять из разговора с Каменевым. И даже если исключенные троцкисты ужасались тем потрясениям, в которые ввергнет партию коалиция правых и левых, то куда сильнее такой перспективы должны были бояться бухаринцы, до сих пор входившие в правящую группировку. Их тревожили намеки Сталина на то, что в случае их неподчинения он заключит альянс с Троцким, и они решили не давать ему к этому повода. Они вовсе не пытались вести открытую борьбу со Сталиным по примеру троцкистов и зиновьевцев, а даже если пытались, то понимали, что наряду с левыми оппозиционерами лишили свободы выражения и самих себя. Вследствие этого Бухарин не мог перевести свои авансы Троцкому в практическую плоскость или отозваться на идею Троцкого об «ограниченном соглашении».

Такое развитие событий укрепило позицию троцкистов-примиренцев. К Радеку и Преображенскому присоединились три самых авторитетных из сосланных вождей оппозиции — Смилга, Серебряков и Иван Смирнов. Совершенно ясно, утверждали они, что в июле Сталин не сказал «своего последнего слова», когда пошел на уступки кулакам — левый курс продолжается. Троцкий косвенно признавал, что левая оппозиция не должна оставаться в полной изоляции, и ей следует искать союзников; но ее естественными союзниками были сталинисты, а не бухаринцы. Нельзя сказать, чтобы примиренцы особенно радовались тому, как Сталин поступает с правой оппозицией. «Сегодня режим бьет по Бухарину, — писал Смилга, — точно так же, как он бил по ленинской оппозиции... [бухаринцев] душат за спиной партии и рабочего класса». Однако «это не повод для ленинской оппозиции выражать политическое сочувствие правым»; ее лозунгом остается «Долой правых!». Это был лозунг Троцкого летом, но вряд ли осенью. Отношения между ним и примиренцами становились все более напряженными и враждебными. Почти прекратились его контакты с Преображенским, а переписка с Радеком стала желчной и нерегулярной. Радек протестовал против уничижительных нападок Троцкого на Зиновьева, Каменева и прочих капитулянтов. «Смешно считать, — пишет Радек, — что они сделали это только из личной трусости. Тот факт, что одна группа за другой сегодня еще высказывалась против капитуляции, а завтра шла на нее, что этот процесс повторялся несколько раз, — все это показывает, что дело шло о каком-то конфликте принципов, а не только о боязни репрессий». Капитулянты действительно совершили политическое самоубийство; но так же поступают и те, кто отказывается капитулировать. Остается лишь надежда на то, что новые перемены в партии и ее дальнейшая эволюция влево позволят левой оппозиции вернуться в партию, не потеряв лица.

Оправдывая таким образом побуждения Зиновьева и Каменева, Радек распространил среди товарищей длинный трактат, в котором опровергал теорию Троцкого о перманентной революции143, однако не стал посылать его Троцкому, и тот получил трактат Радека «из вторых рук» — из Москвы. В ироническом ответе Радеку Троцкий припоминает его прежние сочинения в защиту троцкизма, заявляя, что в них Радек найдет наилучшее опровержение своих последних аргументов. Троцкий еще не подозревал Радека в намерении капитулировать. Он был уверен, что присущее Радеку чувство юмора и европейско-марксистский образ мысли не позволят ему пройти через «византийский» ритуал отречения. По-прежнему питая к Радеку любовь и восхищаясь им, Троцкий приписывал его поведение «унынию» и продолжал защищать его и Преображенского от подозрений «молодых непримиримых»144.

Даже сейчас все оппозиционеры — и примиренцы и непримиримые — смотрели на Троцкого как на своего бесспорного вождя. Их настроения лучше всего выражаются в протесте, который в октябре послал в ЦК не кто иной, как Радек, когда всех ссыльных крайне встревожили вести об ухудшении здоровья Троцкого.

«Болезнь Троцкого положила конец нашему терпению, — пишет Радек. — Мы не можем молча смотреть на то, как малярия подтачивает силы бойца, отдавшего всю свою жизнь служению рабочему классу и бывшего «Мечом Октябрьской революции». Если поглощенность фракционными интересами убила в вас всех память об общей революционной борьбе, пусть говорят разум и голые факты. Опасности, с которыми борется Советская Республика, множатся... Лишь те, кто не понимает, что требуется, чтобы преодолеть эти опасности, могут оставаться безразличными к медленной смерти боевого сердца — товарища Л.Д. Троцкого. Но те среди вас — а я убежден, что их немало, — кто отдает себе отчет в угрозах, которые несет завтрашний день... должны сказать: «Хватит этой негуманной игры со здоровьем и жизнью товарища Троцкого!»

Летом здоровье Троцкого действительно ухудшилось. Он снова страдал от малярии, сильных головных болей и хронической желудочной инфекции, не оставлявшей его до конца жизни. За сообщениями о его болезни последовал поток писем и телеграмм от ссыльных, выражающих сочувствие своему вождю и протест московским властям. Некоторые ссыльные призывали к более энергичным действиям в защиту Троцкого и планировали коллективную голодовку. Троцкий не без труда отговорил их от такого отчаянного поступка. Нет нужды, отвечал он в своих посланиях ссыльным, чрезмерно беспокоиться о его нездоровье, которое не настолько глубоко, чтобы помешать ему работать. Разумно принять меры к более широкому распространению протестов, с которыми уже выступила оппозиция; но было бы безрассудством прибегать к жестким шагам, которые могут лишь ухудшить положение их участников145.

С наступлением осени над головой Троцкого снова стали сгущаться тучи. В октябре к нему перестали приходить письма от друзей и сторонников — доставлялась лишь корреспонденция от людей, готовых к дезертирству. Цензура работала избирательно. Собственные письма и послания Троцкого также не доходили до назначения. Он не получил даже ответа на телеграммы, в которых осведомлялся о здоровье Зины, —