Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

оно продолжало его сильно тревожить. Годовщину революции Троцкий встретил в одиночестве и сомнениях — не пришло ни одно из обычных поздравлений. В дальнейшем дурные предвестия множились. Неожиданно арестовали местного чиновника, тайно сочувствовавшего оппозиции и поддерживавшего связь с Троцким. Бесследно исчез оппозиционер, приехавший из Москвы, устроившийся работать в Алма-Ате шофером и тайком встречавшийся с Троцким в общественных банях, — похоже, что именно он организовал «секретную почту» между Москвой и Алма-Атой. Семейство Троцкого вернулось в унылый город с дачи с ее садами и цветниками. «Начиная с конца октября, — писала Седова другу, — мы не получали писем из дома, не получали ответа на наши телеграммы. Мы оказались в почтовой блокаде. Конечно, на этом дело не остановится. Мы ждем чего-нибудь похуже... Тут стоят суровые морозы. Холод в доме — настоящее бедствие. Дома не приспособлены к холодной погоде. Цена на дрова невероятно высока».

В конце концов до Троцкого из многих источников стали доходить слухи, что его не оставят в Алма-Ате, а вскоре вышлют еще дальше и изолируют куда надежнее. Сперва он отмахивался от этих слухов. «Товарищей сейчас очень занимает вопрос о моем переводе из Алма-Аты. Я этого не жду. Куда?» — писал он Эльцину 2 октября. Зимой он собирался посвятить себя интенсивной научной и литературной работе в Алма-Ате и, разумеется, охотничьим экспедициям в окружающей пустыне. Но слухи упорствовали, а почтовая блокада и другие признаки свидетельствовали, что наверняка случится и «что-нибудь похуже».

Осень выдалась странная. В годовщину революции на Красной площади в Москве звучали такие официальные лозунги: «Опасность справа!», «Ударим по кулаку!», «Обуздаем нэпманов!», «Ускорим индустриализацию!», разносясь по всей стране и проникая в самые глухие места, даже в Алма-Ату. Сколько времени Троцкий пытался убедить партию следовать такой политике! Всего лишь год назад, в точно такой же день годовщины, его сторонники вышли на улицы Москвы и Ленинграда с точно такими же лозунгами и плакатами, но их разгоняли, избивали и обвиняли в контрреволюции. Можно подумать, что для оппозиции не было большего удовлетворения, чем тот факт, что правящая группировка вынуждена позаимствовать ее идеи. Этого не мог не заметить никто, питающий хоть самый слабый интерес к политике. Свирепые нападки на Троцкого, «ультраиндустриализатора» и «врага мужика», были еще свежи у всех в памяти. Теперь же бесчестность и гнусность этих нападок стали видны всем и взывали к небесам. Не сам ли Сталин превратился в ультраиндустриализатора и врага мужика? — задумывались многие большевики. Однако и в этом году, как и годом раньше, миллионы граждан вышли на официальные демонстрации, следуя предписанным маршрутам и выкрикивая предписанные лозунги, как будто не случилось ничего необычного, как будто они лишились способности думать, размышлять и действовать.

Всеобщая апатия позволила Сталину бесстыдно «рядиться в одежды Троцкого». Тот по-прежнему утешался мыслью, что Сталин не сможет их носить, потому что они ему не годятся. Троцкий все еще ожидал, что с углублением национального кризиса сталинская фракция не сумеет справиться с ним в одиночку. А кризис действительно углублялся. Страна, охваченная крестьянскими бунтами, с городами, оцепеневшими перед угрозой голода, жила в невыносимом напряжении. В воздухе была разлита лихорадочная нервозность и чувство опасности и тревоги. Партийный аппарат непреклонно скапливал силы и призывал всех быть готовыми к суровым, хотя еще непонятно каким, испытаниям, но не выказывал готовности вернуть из ссылки оппозиционеров.

К концу года позиция Сталина чрезвычайно укрепилась по сравнению с осенью. Он уже не так боялся борьбы с двумя оппозициями одновременно. Правые были запуганы и деморализованы и уже начали капитулировать. Левые страдали от разногласий и паралича воли. Сталин следил за дискуссиями между Троцким, Радеком, Преображенским, непримиримыми и децистами, и считал, что время работает на него. Он по-прежнему был занят подготовкой к своей тотальной индустриализации и коллективизации, и примиренцы-троцкисты уже проникались мыслью, что они не должны оставаться в стороне.

Насколько же усилится в них это чувство, когда он перейдет от подготовки к действиям? Правда, они еще не собирались сдаваться, но потихоньку приближались к этой стадии — требовалось только дать им время и немного поощрить. Через своих агентов Сталин подкидывал им любые наживки, бывшие в его распоряжении: ссылался на высшие интересы революции, взывал к большевистской лояльности, перемежал лесть угрозами и усиливал террор против непримиримых троцкистов и децистов146. Таким образом он собирался превратить в реальность свою несколько преждевременную похвальбу, будто бы левая оппозиция находится «у него в кармане». Сталин действительно нуждался в поддержке левых для проведения своего нового курса, но намеревался обеспечить эту поддержку не союзом с левыми — он хотел расколоть их, обуздать большую их часть и настроить против Троцкого. Сталин надеялся нанести Троцкому куда более жестокое поражение, чем все удары, которым тот подвергался до сих пор.

Но и несмотря на всю свою силу, Сталин не мог быть уверен в осуществлении своих намерений. Он собирался затеять грандиозное предприятие, какого не затевал еще ни один властитель: одним махом экспроприировать собственность двадцати с лишним миллионов крестьян и загнать их с семьями в колхозы, а городскую Россию вовлечь в такой индустриальный рывок, в котором все ужасы первоначального капиталистического накопления будут воспроизведены в колоссальном масштабе и в течение очень малого промежутка времени. Сталин не знал, чем ответит на это страна, к какому отчаянию, гневу, насилиям и бунтам приведет его политика, какие опасности могут подстерегать его самого и не сумеют ли противники воспользоваться этой возможностью. Если они решатся на это, то наверняка изберут Троцкого себе в вожди. Идеи и личность Троцкого, окруженные ореолом мученического героизма, завораживали большевистскую элиту даже из Алма-Аты. Несмотря на брожение и уныние в среде ссыльных, троцкизм приобретал новых последователей в партийных ячейках. У ГПУ было столько работы, что к концу 1928 года в тюрьму и ссылку было направлено от 6 до 8 тысяч левых оппозиционеров, в то время как в начале года численность и троцкистов и зиновьевцев оценивалась всего в 4—5 тысяч человек. Каменев был не одинок в своей мысли, что в минуту крайней опасности партии придется «отправить специальный поезд» за Троцким. Сомнения царили и среди капитулянтов, и даже среди сталинистов — иные из них задумывались, не был ли прав Троцкий с самого начала, если левый курс действительно оправдан; поэтому их возмущала та клевета и жестокость, какой он подвергался. Сталин знал это, так как практически все из шести или восьми тысяч оппозиционеров предпочли тюрьму и ссылку отказу от своих взглядов; один-два капитулянта в глубине души были согласны со своими менее уступчивыми товарищами,