Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

В поисках выхода Троцкий стал более сдержанно относиться к левому курсу Сталина и уже не так подчеркнуто объявлял о том, что оппозиция его поддерживает. Но, помимо призывов Бухарина, у Троцкого имелись для этого собственные причины. Сторонники писали ему со всех концов Советского Союза о терроре, который Сталин развернул весной и в начале лета, и об «оргиях жестокости», которым подвергались крестьяне-середняки и даже бедняки. Официальные лица пытались снять с себя ответственность, заявляя народу, что жесткий подход к крестьянству вызван давлением со стороны троцкистов и зиновьевцев. Все указывало на то, что, если Сталин вернется к левому курсу, это закончится кровавым катаклизмом. Троцкий заранее отказывался от какой-либо ответственности за это. В августе 1928 года, почти за год до того, как началась «ликвидация кулака», он писал своим сторонникам, что, хотя оппозиция поклялась поддерживать левый курс, она никогда не предлагала поступать с крестьянством на сталинский манер. Она выступала за повышение налогов на богатых, за правительственную поддержку бедных крестьян, за справедливое и взвешенное отношение к середнякам и за поощрение добровольной коллективизации — но не за «левый курс», главной составляющей которого являлось административное насилие и жестокость. При оценке политики Сталина «необходимо принимать во внимание не только то, что он сделал, но и как он это сделал» 142. Троцкий не предлагал, что оппозиции следует отказаться от поддержки левого курса, но более, чем когда-либо, подчеркивал, что она должна сочетать поддержку с суровой критикой. Он решительно отвернулся от примиренцев, воспрянувших духом при последних вестях о том, что между Сталиным и Бухариным произошел окончательный разрыв и что Сталин готов возобновить «наступление на кулака». Понукания Каменева Троцкий отвергал с презрением и неприязнью, объявив, что не сделает ничего для того, чтобы «облегчить» себе возвращение в партию, и не станет умолять своих гонителей вызывать его в Москву. Они могут сделать это, если желают, но даже тогда он не ослабит своих нападок на них и на капитулянтов.

Таков был ответ Троцкого не только на предложения Каменева, но также на смутные и расплывчатые сталинские намеки. О примирении со Сталиным не шло и речи. Куда более благоприятно Троцкий отозвался на призыв Бухарина в эссе «Беседа начистоту с доброжелательным партийцем», написанном 12 сентября. Этим «доброжелательным партийцем» был некий бухаринец, отправивший Троцкому письмо с вопросом о его отношении к «правому крылу» — ныне правой оппозиции. Троцкий отвечал, что по основным вопросам индустриальной и социальной политики разрыв между двумя фракциями остается столь же широким, как и прежде, но добавлял, что готов сотрудничать с правыми ради конкретной цели, а именно — восстановления внутрипартийной демократии. Если Рыков и Бухарин готовы работать с левыми с целью совместной подготовки честно избранного и неподдельно демократического партийного съезда, Троцкий готов заключить с ними союз.

Это заявление вызвало изумление и даже негодование в троцкистских колониях. Против него протестовали многие ссыльные, и не только примиренцы, напоминая Троцкому, сколько раз он сам называл коалиции левых и правых против центра беспринципными, вредными и погубившими не одну революцию. Не был ли Термидор именно таким бесчестным объединением правых и левых якобинцев, направленным против робеспьеровского центра? Не определялось ли доныне все поведение оппозиции ее готовностью на определенных условиях вступить в союз со сталинистами против бухаринцев, но не наоборот? Не сам ли Троцкий только что торжественно подтвердил этот принцип, когда уверял Коминтерн, что левая оппозиция никогда не пойдет на соглашение с теми, кто противостоит сталинизму справа?

Троцкий отвечал, что он по-прежнему считает своими главными антагонистами правых бухаринцев, а не сталинский центр, и не предлагает Бухарину никакой коалиции по политическим вопросам, но не видит причины, почему бы им не объединить усилия ради одной четко заявленной цели — восстановления внутрипартийной свободы. Троцкий готов «вести с Бухариным переговоры точно так же, как дуэлянты через секундантов договариваются о правилах и принципах, которые будут соблюдать». Левым ничего не нужно, кроме возможности продолжать борьбу с правыми по правилам внутрипартийной демократии; если именно этого хотят и правые, то нет ничего более естественного, чем их сотрудничество с целью добиться соблюдения этих правил.

Эти объяснения показались сторонникам Троцкого не особенно убедительными. Они настолько привыкли видеть в бухаринской фракции своего главного врага, что не могли себе представить никакого соглашения с ней. Троцкисты так долго и настойчиво нападали на сталинистов как на двуличных пособников «правого крыла», что приходили в ужас от мысли о том, что сами могут стать его пособниками. Не могли они согласиться и с доводами Троцкого о том, что он предлагает бухаринцам лишь техническое соглашение, нечто вроде правил дуэли. Во-первых, это была не дуэль, а трехстороннее сражение, в котором любое соглашение между двумя сторонами автоматически оказывалось направлено против третьей стороны. Во-вторых, внутрипартийная демократия была сама по себе первостепенной политической проблемой, имевшей отношение ко всем ключевым вопросам. Союз правых и левых, даже с самыми ограниченными целями, в случае успеха привел бы к свержению сталинской фракции, и это после того, как она объявила о «левом курсе». Его выполнение немедленно бы прекратилось, и дальнейшее зависело бы от неизвестного исхода борьбы между правыми и левыми. Если бы правые победили, они наверняка провозгласили бы тот неонэп, которого так боялись троцкисты. Могли ли те пойти на риск? Могли ли они в тот момент, когда страна находится на грани экономической катастрофы, а среди крестьянства начались беспорядки, подвергать партию потрясениям, в ходе которых сталинисты рискуют оказаться не у дел, но бухаринцы и троцкисты едва ли сумеют разрешить свои разногласия демократическим образом, не говоря уже о совместном правлении? Тем самым они могут против своей воли погубить партию и дать шанс антибольшевистским силам. В результате сложится классическая «термидорианская» ситуация, ведь именно такая коалиция правых и левых, доведенных террором до отчаяния, привела к падению Робеспьера. Так не играет ли Троцкий с «огнем Термидора» — он, который все эти годы предупреждал других о такой опасности?

Троцкий и оппозиция оказались в тупике. Если у них и оставался шанс на спасение, то этот шанс заключался в широком альянсе всех большевиков-антисталинистов, да и тот вряд ли бы спас их — имелись основания опасаться, что такой альянс мог привести к краху большевистской партии. Троцкий и Бухарин обдумывали возможность коалиции, поддавшись мимолетному защитному рефлексу. Однако ни один из них не мог долго руководствоваться этим рефлексом. Обе фракции склонялись к тому, чтобы сохранить партию даже ценой собственной гибели, или же не отдавали себе отчета в неразрешимости вставшей перед ними