Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

поднимет армию против Сталина и троцкистам и сталинистам придется воевать «по одну сторону баррикады». Троцкий прибавлял, что в долговременной исторической перспективе несущественно, кто из них — Сталин или Ворошилов — «поедут на белом коне» и кого из них затопчут. Однако в кратковременном плане это различие имеет значение, будучи различием между открытым и немедленным триумфом антисоциалистических сил (при военном диктаторе) и куда более сложным, путаным и продолжительным процессом (при Сталине). В конечном счете, как полагал Троцкий, диктатура Сталина тоже окончится крахом социализма; он видел торжество кулака и нэпмана даже в конце сталинского пути. «Фильм революции крутится обратно, и Сталин играет в нем роль Керенского наоборот». Керенщина символизировала переход России от капитализма к большевизму; победоносный же сталинизм может проделать лишь обратный переход.

Конечно, в ретроспективе легко увидеть все изъяны этих рассуждений, но еще легче упустить содержавшееся в них зерно истины. То, что Троцкий мог представлять себе Ворошилова или Буденного в роли Бонапарта, кажется чистым абсурдом. Из этой «грязи» не получилось бы никакого князя. Но Троцкому как политическому аналитику приходилось учитывать не только реалии, но и вероятности, а вероятность военного переворота была налицо. Хотя она не стала реальностью, по крайней мере в ближайшие тридцать лет, его угроза неоднократно нависала над Сталиным, а затем над его наследниками, свидетельство чему — конфликт Сталина с Тухачевским и другими полководцами в 1937 году и с Жуковым в 1946 году, а также столкновение Хрущева с Жуковым в 1957 году. В этом отношении Троцкий нащупал скрытую тенденцию в советской политике, но, очевидно, преувеличивал ее значение. Кроме того, он преувеличивал силу социального импульса, стоявшего, согласно марксистской теории, за этой тенденцией, а именно готовность крестьянства встать на защиту своей собственности и его силу, а также его способность посредством армии выступить против города. Сам Троцкий писал в 1906 году, что «история капитализма есть история подчинения деревни городу», и в этом контексте анализировал аморфность и политическую беспомощность русского крестьянства при старом режиме. Подчинение деревни городу наперед определило всю историю Советского Союза. Удары сталинского молота готовы были со всей мощи обрушиться на частное землевладение и сокрушить крестьянство, но они не могли предотвратить сопротивление крестьянства коллективизации. Это сопротивление — бесформенное, разрозненное и долгое — выражалось в хронической неэффективности и отсталости коллективного хозяйства; но ему не было суждено перерасти в эффективные политические действия в масштабах страны. В поражении мужика-собственника и заключался секрет неудач военных, примерявшихся на роль «советского Бонапарта».

Беспомощность и немота крестьянства сыграли ключевую роль в политической летаргии послереволюционного общества в целом; на этом фоне разворачивалась поразительная активность по первой видимости всемогущей правящей бюрократии. Троцкий неоднократно наталкивался на этот аспект ситуации и с такой же регулярностью не желал его замечать. Крупская как-то обронила фразу, которую, по всей видимости, позаимствовала у Ленина, что Троцкий «склонен недооценивать апатию масс». В этом отношении Троцкий оставался верен себе и своей революционной натуре. Революционер оказывается в своей стихии, когда общество бурлит, проявляя всю свою энергию, и все классы общества преследуют свои цели с максимумом пыла и рвения. В такие моменты восприятие революционера оказывается наиболее острым, понимание ситуации — наиболее проницательным, его взгляд — наиболее быстрым и живым. Но когда общество поддается безразличию, а его классы впадают в летаргию, великие революционные теоретики, такие как Троцкий или даже Маркс, отчасти лишаются своей остроты зрения и проницательности. Состояние общества не соответствует натуре революционера, и он не может интеллектуально приспособиться к ситуации. Отсюда и ошибки в суждениях Троцкого. Даже принимая в учет послереволюционную усталость масс, он оказывался не способен оценить ее реальные масштабы. Делая прогнозы, он представлял себе все социальные классы и группы — кулаков наряду с рабочими и военачальников наряду с различными большевистскими группировками — в действии и в движении, энергичными и уверенными в своих силах, готовыми броситься друг на друга и сразиться в титанических баталиях. Его разум приходил в недоумение при виде сонных и вялых титанов, которых бюрократия могла обуздать и связать по рукам и ногам.

Поскольку Троцкий в конечном счете отождествлял революционный процесс с социальной сознательностью и активностью трудящихся масс, очевидное отсутствие этой сознательности и активности вело его к выводу о том, что при победившем сталинизме «фильм революции крутится обратно» и Сталин играет роль Керенского наоборот. Заблуждение Троцкого снова очевидно; но не будем забывать о зерне истины в этом суждении. Фильм крутился не так, как ожидали предтечи и творцы революции: он шел отчасти в другую сторону — но не назад.

Сталин играл вовсе не роль Керенского наоборот. Фильм еще идет, и, возможно, пока что рано выносить ему окончательный вердикт. В теории он вполне может закончиться откатом революции, сопоставимым с тем, к которому пришли прежние великие революции — французская и английская. Но такая возможность представляется крайне отдаленной. Когда Троцкий писал, что фильм крутится назад, он имел в виду, что дело идет к реставрации капитализма. В действительности же страна двигалась к плановой экономике, индустриальному развитию и массовому образованию — ко всему тому, что, несмотря на бюрократические извращения и обесценивание, сам Троцкий считал ключевыми предпосылками социализма, непременным условием для полного воплощения революционных обещаний. Естественно, предпосылки еще не есть итог, и у Советского Союза 1950-х годов имеется достаточно оснований оглядываться на сталинскую эпоху — по крайней мере, в каких-то ее аспектах — с мучительным разочарованием. Но в конце сталинского пути не оказалось торжествующих кулаков и нэпманов149.

Можно ли назвать правление Сталина «бонапартизмом»? Троцкий не использовал этот термин в общепринятом значении, когда под ним подразумевают «власть меча» и единоличное правление. Согласно более широкому марксистскому определению, бонапартизм — это диктатура, осуществляемая государственным аппаратом или бюрократией в целом, и военная автократия является лишь одной из ее разновидностей. По мнению марксистов, сущность бонапартизма состоит в политической независимости государства или правителя от каких-либо социальных классов и его абсолютной власти над обществом. В этом смысле правление Сталина, конечно, имело с бонапартизмом много общего. Но их отождествление может дать только очень широкие и смутные намеки к пониманию явления во всей его сложности и противоречивости. Сталин осуществлял свою власть не через «независимый» государственный аппарат, а через «независимый» партийный аппарат, который также помогал ему контролировать государство. Это различие имело колоссальное значение для хода революции и политического климата в Советском Союзе. Партаппарат считал себя единственным законным стражем и толкователем большевистских идей и традиций. Поэтому его правление означало, что большевистские идеи и традиции, несмотря на их многократное переформулирование в