Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

раскол между правителями и подчиненными; она распалась и настолько сильно изменила свой характер, что «большевик 1917 г. едва ли узнал бы себя в большевике 1928 г.».

Глубокая и поразительная апатия по-прежнему парализует рабочий класс. В отличие от Троцкого, Раковский не думал, что Сталин повернул на левый курс под нажимом рабочих: это была бюрократическая операция, проводившаяся исключительно по приказу верхов. Рядовые партийцы, лишенные инициативы, тем не менее горели желанием отстаивать свои свободы. Раковский цитирует одно из изречений Бабефа 1794 года: «Обучить народ любви к свободе гораздо сложнее, чем завоевать свободу». Бабеф провозгласил боевой клич «Свобода и выборная коммуна!», но он остался неуслышанным. Французы «разучились» любить свободу. Потребовалось еще 37 лет, с 1793-го по 1830-й, прежде чем они вернули себе это умение, стряхнули с себя апатию и поднялись на новую революцию. Раковский не спешит задавать напрашивающийся вопрос: сколько времени потребуется российским массам, чтобы очнуться от спячки и вернуть себе политическую энергию? Но его аргументация подразумевает, что политическое возрождение может случиться в России лишь в относительно отдаленном будущем, после того как в обществе произойдут крупные изменения, рабочий класс вырастет, разовьется, восстановит единство и оправится от многих потрясений и разочарований. Раковский сознается, что никогда не ожидал скорых политических триумфов оппозиции, и делает вывод, что оппозиция должна направить свои усилия главным образом на долговременное политическое образование рабочего класса. В этом отношении, говорит он, оппозиция сделала или пыталась сделать очень мало, хотя и больше, чем правящая группа; кроме того, она должна иметь в виду, что «политическое обучение очень медленно приносит плоды».

Отсюда следовал невысказанный вывод, что оппозиции едва ли удастся повлиять на ход событий при своей жизни, однако она может быть уверена в конечном — хотя, может быть, посмертном — торжестве своего дела. Раковский выявляет ключевую проблему оппозиции: ее положение между деморализованной, коварной и тиранической бюрократией с одной стороны и безнадежно апатичным и пассивным рабочим классом с другой. «Думаю, — подчеркивает Раковский, — что было бы крайне нереалистично ждать от бюрократии каких-либо внутрипартийных реформ». Однако он не ждет и какого-либо возрождения в массах в течение многих-многих лет. Соответственно бюрократия, такая, как есть, останется, возможно на десятилетия, единственной силой, способной на инициативу и работу по формированию советского общества (хотя Раковский и не говорит этого). Оппозиция в силу своих принципов обречена на неизменную враждебность по отношению к бюрократии, но лишена возможности настроить против бюрократии массы. Поэтому она не будет играть никакой практической роли в эволюции партии и государства; она заранее устранена из великого исторического процесса, который вскоре преобразует советское общество. Оппозиция может надеяться только на будущую работу главным образом в области идей.

Подобное заключение, косвенно следующее из «Письма к Валентинову», могло бы в известных обстоятельствах удовлетворить мелкий кружок теоретиков и идеологов, но оно звучит как смертный приговор любому политическому движению. Раковский рассматривает ход революции и перспективы оппозиции со спокойной, глубокой проницательностью и стоическим хладнокровием. Подобного хладнокровия и отрешенности нельзя было ожидать от нескольких тысяч оппозиционеров, прочитавших «Письмо к Валентинову». Эти рабочие и интеллигенты были революционерами-практиками и борцами, страстно заинтересованными в немедленных результатах своей борьбы и в сдвигах, потрясающих и формирующих страну. Они вступили в оппозицию как в политическое движение, а не в кружок философов и идеологов, и стремились к тому, чтобы она восторжествовала как политическое движение. Даже самые героические и самоотверженные бунтари и революционеры, как правило, ведут борьбу за цели, которые в той или иной степени считают доступными для своего поколения — лишь немногие, совершенно исключительные люди, мыслители, могут сражаться ради награды, которую история вручит им посмертно.

Основная масса оппозиционеров стремилась к укреплению социалистического сектора советской экономики, к дальнейшей индустриализации, к оживлению духа интернационализма и к восстановлению внутрипартийной свободы. Они не могли заставить себя поверить в то, что эти цели недостижимы. Оппозиционеры уже поняли, что своими силами они ничего не добьются и нужно обращаться за помощью либо к массам, либо к бюрократии. Они были не в силах примириться с мыслью, что и то и другое бесполезно. Чтобы существовать политически, им следовало верить либо в то, что массы рано или поздно восстанут против бюрократии, либо что бюрократия по собственным соображениям проведет многие из реформ, за которые выступала оппозиция. Радикальные троцкисты оглядывались на массы, примиренцы — на правящую группу или какую-то ее часть. И те и другие надежды были иллюзорны, но в разной степени. В стране не наблюдалось никаких признаков спонтанного массового движения в поддержку целей оппозиции. Но среди бюрократии явно шло брожение; она не имела единства по поводу таких вопросов, как индустриализация или крестьянская политика. Примиренцы полагали, что по этим вопросам сталинская фракция все-таки сблизилась с оппозицией, и вследствие этого надеялись, что она может пойти навстречу оппозиции и в других отношениях. Тот факт, что бюрократия была единственной силой, проявлявшей эффективную социальную инициативу, порождал надежду даже на восстановление бюрократией внутрипартийной свободы. О мрачной альтернативе — что внутрипартийная свобода и пролетарская демократия в целом надолго останутся пустыми мечтами — не хотелось даже задумываться.

Взгляды Раковского произвели сильное впечатление на Троцкого, который стал распространять их в кругах оппозиции; но, похоже, упустил ряд глубоких и относительно пессимистичных выводов. Отвлеченный мыслитель и активный политический лидер схлестнулись в Троцком. Мыслитель соглашался с анализом, из которого следовало, что оппозиция как политическое движение фактически обречена. Лидер даже не рассматривал такой вывод, не говоря уж о том, чтобы смириться с ним. Теоретик мог признать, что Россия, как и Франция в свое время, «разучилась любить свободу» и не научится этому снова ранее следующего поколения. «Человек действия» должен был изгнать такую перспективу из своих мыслей и поставить перед своими сторонниками практическую цель. Мыслитель мог опережать свое время и рассчитывать на благоприятный вердикт потомков. Вождю оппозиции следовало вернуться в свое время, жить в нем и вместе со своими последователями верить, что они должны сыграть великую и конструктивную роль. И как мыслитель, и как политический лидер Троцкий не желал рассматривать свою страну в изоляции от всего мира. Он оставался в убеждении, что самые серьезные проблемы большевизма порождались его изоляцией и распространение революции на другие страны помогло бы народам Советского Союза вновь научиться свободе намного раньше, чем при ином исходе.

* * *

В конце лета 1928 года до Алма-Аты дошли ошеломляющие вести, исходящие из подпольных троцкистских кругов в Москве. Все признаки говорили о том, что Сталин готов вернуться на левый курс и между сталинской и бухаринской фракциями произошел полный