Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

прагматическом и схоластическом ключе, продолжали оставаться основополагающей идеей и важнейшей традицией Советского Союза. Это стало возможным лишь потому, что идея и традиция оказались надежно привязаны к социальной структуре Советского Союза, в первую очередь к национализированной городской экономике. Если искать какие-либо параллели к этому состоянию дел в эпоху французской революции, то отыщутся только воображаемые: нам придется представить себе, на что бы походила революционная Франция, если бы термидорианцам не удалось справиться с Робеспьером, если бы он правил Францией от имени изувеченной и запуганной якобинской партии в течение всех тех лет, которые историки сейчас называют эпохой Директории, консульства и империи, — одним словом, как выглядела бы Франция, если бы Наполеон так и не пришел бы к власти и революция до самого конца развертывалась бы под знаменем якобинства150.

Мы видели, что правление партаппарата фактически начинается в последние годы ленинской эпохи; к этому неизбежно вела власть одной партии, которую Ленин считал по сути властью большевистской «старой гвардии». Соответственно ленинское правительство последних лет можно, пользуясь троцкистской терминологией, назвать «бонапартистским», хотя в нем отсутствовала черта, присущая истинному воплощению бонапартизма, а именно — единоличная власть. Так, когда Троцкий в 1928 году говорил об угрозе бонапартизма, он считал ту фазу развития, которая в основном завершилась много лет назад, еще только маячившей на горизонте. Со времен Ленина деспотизм партаппарата, естественно, приобретал все больше агрессивности и жестокости. Но специфическое содержание бурной политической истории этих лет — с 1921-го по 1929-й — состояло не только и не столько в этом, сколько в трансформации правления одной партии в правление одной фракции. Лишь в такой форме могла выжить и консолидироваться политическая монополия большевизма. На первых страницах этой книги мы выяснили, что термин «однопартийная система» заключал в себе логическое противоречие. Различные большевистские фракции, группировки и школы мысли создавали в рамках одной партии нечто вроде теневой многопартийной системы. Логика однопартийной системы неявно требовала их ликвидации. Сталин выступал голосом этой логики, когда заявил, что большевистская партия должна быть монолитной, иначе она не будет большевистской (конечно, в какой-то момент партия, становясь монолитной, переставала быть большевистской).

Логика однопартийной системы не обязательно бы проявлялась с такой неотвратимостью, она могла бы и не стать такой безжалостной, а ее следствия могли бы остаться скрытыми, или же сама система могла разрушиться в результате развития пролетарской демократии, если бы вся история Советского Союза, окруженного и изолированного в своей вековечной нищете и отсталости, не представляла бы собой почти непрерывной последовательности бедствий, опасностей и кризисов, угрожающих самому существованию нации. Почти каждая угроза и кризис ставили все важнейшие проблемы национальной политики на лезвие ножа, сталкивали лбами большевистские фракции и группировки и придавали их борьбе ту неописуемую жестокость и ярость, которая вела к подмене однопартийного правления правлением одной группы. В тот момент, до которого дошел наш рассказ, при столкновении сталинистов и бухаринцев, этот процесс подходил к завершению. Оставалась только квазибонапартистская развязка: подмена в начале 1930-х годов правления одной фракции правлением одного вождя. Именно эту развязку — сталинское самовластие — ясно предвидел Троцкий, хотя и ошибался в других отношениях.

Но даже и сейчас Троцкий не считал установление сталинизма неизбежным итогом большевистской монополии на власть. Наоборот, он видел в нем фактический конец большевистского правления. В то время как Сталин объявлял нераздельную власть своей фракции последствием и окончательным воплощением принципа однопартийного правления, Троцкий полагал, что все обстоит ровно наоборот. В действительности большевистская монополия на власть, установленная Лениным и Троцким, нашла в сталинской монополии и свое подтверждение, и отрицание, и каждый из двух противников сейчас подчеркивал одну из противоположных сторон проблемы. Мы проследили ход эволюции, в течение которой власть одной партии превратилась во власть одной фракции, а ленинизм сменился сталинизмом. Мы видели, что неявные аспекты начального этапа эволюции стали явными на завершающем этапе, проявившись крайним или преувеличенным образом. В этом отношении Сталин был прав, когда утверждал, что в управлении партией он следует линии, которую наметил Ленин. Но и Троцкий был прав в не меньшей степени, решительно отрицая это. Правление одной фракции представляло собой и логический итог, и крайность однопартийного правления. Троцкий, а вслед за ним и многие другие большевистские вожди, указывали, что, устанавливая вместе с Лениным политическую монополию большевиков, они старались сочетать ее с пролетарской демократией, что, вовсе не внедряя в самой партии монолитной дисциплины, они ни разу не подвергли сомнению необходимость внутрипартийной свободы и всегда ее гарантировали. Только слепой и глухой может не заметить разницы между сталинизмом и ленинизмом. Их контраст проявляется в сфере идей, а также в нравственном и интеллектуальном климате большевизма даже сильнее, чем в вопросах организации и дисциплины. В этом отношении фильм революции действительно крутился назад, по крайней мере в том смысле, что сталинизм представлял собой сплав марксизма со всеми архаичными и полуазиатскими сторонами российской жизни: с неграмотностью и варварством крестьянства, с одной стороны, и с абсолютистскими традициями прежних правящих группировок — с другой. Троцкий же всему этому противопоставлял чистый классический марксизм со всей его интеллектуальной и нравственной силой, но одновременно и с политической слабостью — которая была результатом его несовместимости с российской отсталостью и неудач социалистического движения на Западе. Изгоняя из Союза Троцкого, Сталин вместе с ним изгонял классический марксизм.

Но такова была парадоксальная судьба обоих противников, что именно в тот момент, когда Троцкому предстояло покинуть родину, Сталин приступил к ликвидации, на свой варварский манер, той самой российской отсталости и варварства, которые стояли преградой на пути классического марксизма, а сталинская бюрократия готова была выполнять программу Троцкого о первоначальном социалистическом накоплении. Троцкий был истинным вдохновителем и подстрекателем той «второй революции» , которая осуществлялась в следующем десятилетии под практическим руководством Сталина. Бессмысленно размышлять о том, как эту революцию осуществлял бы Троцкий, удалось бы ему провести индустриализацию России в сопоставимом темпе и масштабе, обрекая массы советских людей на лишения, нищету и притеснения, которыми они подвергались при Сталине, сумел бы он убедить крестьян объединяться в колхозы, а не загонять их туда насильно. На эти вопросы нельзя ответить, а историк и так более чем достаточно занят анализом реальных событий и ситуаций, чтобы задумываться еще и над событиями и ситуациями, которые могли бы иметь место. В сущности, политическая эволюция 1920-х годов предопределила те пути, по которым шло социальное преобразование России в 1930-х годах. Эта эволюция вела к автократии и монолитной дисциплине, а соответственно и к насильственной индустриализации и коллективизации. Политические орудия, необходимые для первоначального социалистического