Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

миссии — убеждение, что даже в ссылке они говорят от имени немого пролетариата, что их слова имеют значение и рано или поздно дойдут до рабочего класса и партии. Это убеждение, добавлял Троцкий, не должно наполнять оппозицию самоуверенностью и высокомерием: при том, что лишь она последовательно выступает за марксистско-ленинскую традицию, не следует недооценивать врагов, и вообще не стоит полагать, что от партии Ленина осталось лишь несколько тысяч оппозиционеров. Оппозиция права, разоблачая «бюрократическое перерождение» партии, но даже в этом необходимо чувство меры, потому что «бывают разные степени перерождения», и в партии до сих пор остается много неиспорченных и здоровых элементов. «Сталин обязан своим положением не только террору партаппарата, но и доверию или полудоверию часта рабочих-большевиков». Оппозиция не должна терять контакт с этими рабочими — она должна взывать к ним.

Тщательно продуманное посредничество Троцкого не всегда встречало хороший прием. Ультрарадикалы придирались к снисходительности Троцкого в адрес примиренцев, в то время как Преображенский и Радек упрекали его в поддержке «децистских настроений» тех троцкистов, которые вели себя так, словно оппозиция — новая партия, а не фракция в составе старой. Отчуждение между обеими группами постоянно росло. Но пока Троцкий оставался в Алма-Ате, сохраняя влияние на оппозиционеров, и пока сталинская политика, будучи приостановлена, не обостряла встающих перед оппозицией дилемм, Троцкому удавалось удержать своих сторонников в известных рамках и не допускать развала оппозиции.

В этих затруднительных обстоятельствах серьезнейшую моральную поддержку ему оказал Раковский. Их старая и тесная дружба достигла новых глубин преданности, близости и интеллектуального согласия. Раковский, при большевиках сделавший выдающуюся карьеру как глава советского правительства Украины и дипломат, теперь работал в Астрахани, куда был сослан, получив место мелкого чиновника в местном Госплане. Его переписка с Троцким и рассказы очевидцев служат впечатляющим свидетельством стоического спокойствия, с которым он встретил свою участь, а также интенсивности и размаха его интеллектуальных трудов в ссылке135. В «котомке странника» Раковский привез в Астрахань труды Сен-Симона и Анфантена, множества французских историков революции, Маркса и Энгельса, романы Диккенса и русскую классику. В первые недели ссылки его излюбленным чтением был Сервантес. «В этой ситуации, — пишет он Троцкому, — я возвращаюсь к «Дон-Кихоту» и получаю огромное удовольствие». Тоскуя по родной Добрудже, Раковский перечитывал Овидия. Занимаясь экономическим планированием в Астраханской области, он прилежно изучал «геологические профили» каспийских степей, а описывая свою работу Троцкому, пересыпал свои замечания ссылками на Данте и Аристотеля. Но в первую очередь он жадно изучал историю французской революции136 и писал «Жизнь Сен-Симона». Раковский сообщал Троцкому о том, как движется работа, и цитировал предсказания Сен-Симона о России и США как о двух будущих гигантах-антагонистах (это менее известные, но более оригинальные предсказания, чем те, какие впоследствии делал Токвиль). Досадуя на память и воображение, ослабевшие с годами — в момент депортации ему было пятьдесят пять лет, — Раковский тем не менее работал «с колоссальным пылом — avec ardeur!». Нотка отцовской нежности слышится в его совете Троцкому не тратить энергию и талант лишь на текущие дела: «Крайне важно, чтобы вы тоже выбрали большую тему, что-нибудь вроде моего Сен-Симона, которая позволит вам бросить свежий взгляд на многие вопросы и перечитать многие вещи с определенной точки зрения».

Раковский доставал для Троцкого книги и журналы, которые невозможно было найти в Алма-Ате. Он поддерживал связь с детьми Троцкого в Москве и делил вместе с его семьей все горести. В политическом плане Раковский поддерживал Троцкого и против примиренцев, и против ультрарадикалов; Троцкий ни к одному из вождей оппозиции не питал такой тесной привязанности, как к Христиану Георгиевичу137.

Раковский во многих отношениях обладал совершенно иным политическим темпераментом, чем Троцкий. Разумеется, ему не хватало силы мысли, страстности, выразительности, а также ураганной энергии Троцкого. Но ему был присущ очень ясный и проницательный ум, а возможно, он превосходил Троцкого и способностями к отвлеченной философии. Несмотря на всю свою преданность оппозиции, Раковский не был ее энергичным сторонником, по крайней мере, в том смысле, что его взгляды оказывались шире конкретных задач и тактических приемов оппозиции. Убежденный в правоте оппозиционного дела и в его конечной победе, Раковский был куда менее уверен в шансах оппозиции на политический успех. Отступив в сторону, он созерцал грандиозную панораму революции и ясно улавливал присущий ей трагический мотив, затрагивающий все враждующие фракции. Этим мотивом был «неизбежный распад революционной партии после ее победы».

Эту идею Раковский развивал в «Письме к Валентинову»138 — эссе, которое вызвало шумиху в колониях троцкистов летом 1928 года. Чем объяснить, спрашивает Раковский, чудовищную злобу и нравственную порочность, проявившиеся в большевистской партии — партии, состоявшей из честных, преданных и храбрых революционеров? Дело не только в правящей группе или бюрократии. Глубинной причиной является «апатия масс и безразличие победоносного рабочего класса после революции». Троцкий указывал на отсталость России, на малочисленность рабочего класса, на изоляцию и на капиталистическое окружение как на факторы, вызвавшие «бюрократическое разложение» государства и партии. Раковскому все эти факторы представлялись существенными, но недостаточными. Он утверждал, что даже в самой развитой и полностью индустриализованной стране, даже в стране, состоящей почти из одних рабочих и окруженной лишь социалистическими государствами, массы после революции могут поддаться апатии, отказаться от права самим определять свою жизнь и позволить деспотической бюрократии узурпировать власть. Такая опасность, по его словам, присуща любой победившей революции, представляя собой «профессиональный риск» властителей.

Революция и гражданская война, как правило, сопровождаются социальным размыванием революционного класса. Французское «третье сословие» распалось после того, как восторжествовало над «старым режимом». Единство «третьего сословия» разрушили классовые антагонизмы в его среде, конфликты между буржуазией и плебеями. Но даже социально однородные группы раскалываются вследствие «функциональной специализации» их членов — одни из них становятся новыми правителями, а другие остаются среди подданных. «Функция приспосабливает свой орган к своим нуждам и изменяет его». Вследствие распада «третьего сословия» социальная база революции сузилась и круг власть имущих постоянно сокращался. На смену выборам пришли назначения. Этот процесс далеко зашел еще до термидорианского переворота; Робеспьер способствовал ему и сам пал его жертвой. Сперва доверить судьбу революции народному голосованию якобинцам не позволило озлобление голодающего и обнищавшего народа; затем самовластное и террористическое правление якобинцев привило народу политическое безразличие, и тот позволил термидорианцам расправиться с Робеспьером и с якобинской партией. В России аналогичные изменения в «анатомии и физиологии» рабочего класса привели к таким же результатам: отмене избирательной системы, концентрации власти в немногих руках и замене представительных органов иерархией назначенцев. В большевистской партии произошел