Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

ли, кто первые русские интеллигенты? При царе Борисе были отправлены за границу – в Германию, во Францию, в Англию – 18 молодых людей. Ни один из них не вернулся… Не будем осуждать их. Несомненно, возвращение в Москву означало для них мученичество. Подышав воздухом духовной свободы, трудно добровольно возвращаться в тюрьму…»[1213]

Согласно общей философско-исторической концепции Федотова, развитие России происходило в условиях острого соперничества по меньшей мере трех тенденций: самодержавно-деспотической, антигосударственно-нигилистической и творческо-европеистской. Только победа этой третьей, европейской, культуроцентричной тенденции открывала перед Россией перспективу свободного и полного развития. «Судьба, увы, сулила иное», – констатировал Федотов. Изучению причин крушения русского европеизма, анализу истоков большевистского варварства и поиску путей освобождения России и посвящена главным образом эмигрантская публицистика Федотова.

Петровские реформы, по мысли Федотова, дали мощный импульс российскому европеизму. Творческий потенциал этого реформаторства мог двинуть Россию не по пути банального подражательства Европе, а в направлении творческого развития самой «культурной идеи Европы». Петровская реформа, писал Федотов в «Письмах о русской культуре» (1938), создала породу «русских европейцев», которая могла не только сродниться с Европой, но и стать воплотителями «высшей Европы»: «Их (русских европейцев. – А.К.) отличает прежде всего свобода и широта духа – отличает не только от москвичей, но и от настоящих западных европейцев. В течение долгого времени Европа, как целое, жила более реальной жизнью на берегах Невы или Москва-реки, чем на берегах Сены, Темзы или Шпрее»[1214].

Тип русского европейца, по мысли Федотова, – вовсе не отрицание «старой русскости», а творческое ее преодоление и развитие. В противоположность вульгарным «западникам» (это понятие, в отличие от «европеистов», носит у Федотова негативный оттенок[1215]) – скептиков, циников и порой откровенных русофобов, в которых петровское «открытие Европы лишь закрепило неверие в собственную страну, – русские европейцы, напротив, не утеряли ни связи с отечеством, ни силы национального характера»: «В каждом городе, в каждом уезде остались следы этих культурных подвижников… Это они не давали России застыть и замерзнуть, когда сверху старались превратить ее в холодильник, а снизу в костер»[1216]. К несчастью для страны, человеческий тип «русского европейца» не успел достаточно развиться и не получил надежного политического представительства, а потому проиграл двум другим национальным типам, принципиально антикультурным и, в сущности, антинациональным – реакционеру-охранителю и разрушителю-нигилисту.

В ряде работ Федотов писал о возможной в России, но, увы, не сложившейся «национально-либерально-демократической партии», возможное кредо которой он сформулировал так: «православная, национальная, но враждебная бюрократии и оторвавшемуся от народа дворянству, защищающая свободу печати и слова, единения царя и земли в формах Земского Собора»[1217]. По мнению Федотова, и в Москве, и в русской провинции «никогда не угасала эта благородная традиция – Самариных, Шиповых, Трубецких»: «Национально-демократическая партия приобрела бы огромный резонанс в городском купеческом и служивом населении, будь она почвенна и национальна»[1218]. Эта партия, по мнению Федотова, могла бы стать «не классовой, а всенародной, с ударением, однако же, на торгово-промышленные слои как силу земскую по преимуществу, почвенную и прогрессивную»[1219]. Однако вырождение в России раннего, либерального славянофильства в духе Ивана Аксакова и деградация его к черносотенству (Федотов повторяет здесь известную схему «вырождения славянофильства» Вл. С. Соловьева) «обескровило это направление»[1220].

В 1930-е годы историософская и политическая публицистика Федотова еще более насыщается общедемократическим содержанием. Этому в немалой степени способствовало его более тесное сближение (особенно в «новоградский» период) с Ф.А. Степуном, который, по его собственным словам, «противопоставлял федотовским взглядам свои собственные, гораздо более консервативные», и которого, отличало «гораздо более снисходительное отношение к грехам капитализма»: «Никакой живой ненависти к вольному рынку и частной собственности я никогда не испытывал. Попытки многих ученых социалистов доказать, что социализм является единственно правильной социально экономической проекцией христианства, мне всегда казались таким же насилием, как и научные усилия христианской защиты капиталистического строя»[1221].

Свобода как высшая ценность: христианский либерализм Г.П. Федотова

Исследование причин трагедии России, где борьба за человеческую свободу породила в конечном итоге многократное умножение рабства, привело христианина Федотова к необходимости глубинного анализа самого понятия «свобода».

В 1944 г. в нью-йоркском «Новом журнале» он опубликовал знаменитую статью «Рождение свободы». Вопреки известному изречению Ж. – Ж. Руссо о том, что «человек рождается свободным, а умирает в оковах», умудренный Федотов, напротив, приходит к выводу о том, что «свобода есть поздний и тонкий цветок человеческой культуры»: «Это нисколько не уменьшает ее ценности. Не только потому, что самое драгоценное – редко и хрупко. Человек становится вполне человеком только в процессе культуры, и лишь в ней, на ее вершинах, находят свое выражение его самые высокие стремления и возможности»[1222].

Свобода, согласно позднему Федотову, – уникальное явление, возникшее в уникальном культурном контексте: «Культуры могут поражать нас своей грандиозностью, пленять утонченностью, изумлять сложностью и разумностью социальных учреждений, даже глубиной религии и мысли, но… мы не найдем свободы как основы общественной мысли (курсив мой. – А.К.)»[1223]. Как сама культура – «исключение на фоне природной жизни», так и свобода – «исключение в цепи великих культур», утверждает Федотов. Свобода появляется как результат культурного творчества особого рода. Она приходит не тогда, когда государственность подтачивается и разрушается, а, наоборот, тогда, когда укрепляется новый порядок – «утверждение границ для власти государства, которые определяются неотъемлемыми правами личности»[1224].

Все виды свободы, согласно, Федотову, «могут быть сведены к двум основным началам». «Главное и самое ценное содержание свободы» – это «свобода убеждения – религиозного, морального, научного, политического, и его публичного выражения»[1225]. С другой стороны, «целая группа свобод защищает личность от произвола государства независимо от вопросов совести и мысли: свобода от произвольного ареста и наказания, от оскорбления, грабежа и насилия со стороны органов власти»[1226].

Федотов называет эти две группы свобод – «свободы духа» и «свободы тела», показывая, что первые (и фундаментальные) зарождаются внутри христианской культуры средневековья, в то время как вторые – в результате политической борьбы нового и новейшего времени. Без укорененных в метафизике завоеваний в области «свободы духа» не выйдет политически завоевать «свободы тела»; все попытки «перепрыгнуть через метафизику» – опыт Европы это хорошо показывает – обречены на неудачу и, как правило, оборачиваются новой несвободой.

Итак, свобода, будучи феноменом развитой (и при этом христианской) культуры, не может стать легко достигаемым обретением «голой», этически выхолощенной политики. Более того, при своем зарождении правовая свобода всегда оказывается свободой для немногих – иной она и не может быть. Человеческая свобода рождается как привилегия, подобно