Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

все его существо, его разум и душу. Ни одному из большевистских лидеров еще не приходила в голову идея «построения социализма в отдельно взятой стране». Но для Троцкого изоляция была слишком чудовищным кошмаром, чтобы даже задумываться о ней, ибо это значило, что первую и до сих пор единственную попытку построить социализм придется делать в наихудших возможных условиях, не обладая ни преимуществами международного разделения труда, ни обогащающим влиянием давних и сложных культурных традиций, в ситуации столь подавляющей материальной и культурной нищеты, примитивности и неразвитости, что она могла исказить или извратить самую форму борьбы за социализм. Рано или поздно страх перед изоляцией должен был столкнуться с реальностью, и это должно было заставить большевизм судорожно бороться с собственными представлениями о мире.

После Бреста, когда эта дилемма впервые поколебала его внутреннюю уверенность, Троцкий нашел для себя некое спасение в геркулесовых подвигах Гражданской войны. На некоторое время его ужас перед изоляцией трансформировался в яростные вспышки веры в неминуемое распространение революции. В январе 1919 года, когда улицы Берлина перегородили баррикады, он писал: «Уже не призрак коммунизма ходит по Европе... коммунизм шествует по Европе во плоти и крови»352. А идеи и надежды буржуазии приняли в его глазах вид полной нереальности. Он увидел нечто призрачное в том, как американский президент Вильсон, «Тартюф на постном квакерском масле, странствует по окровавленной Европе, как высший представитель морали, как мессия американского доллара, карает, милует и устраивает судьбы народов». Европа не может не понять, что ее единственное спасение во всеобщей федерации советских республик, и, как только «советская Германия войдет членом в эту семью», она «месяцем позже или раньше включит в свой состав советскую Италию, советскую Францию»353.

В первую неделю марта 1919 года в стенах Кремля случилось знаменательное событие. В здании старого императорского суда Ленин открыл съезд примерно четырех десятков делегатов из разных зарубежных левосоциалистических групп. Их приезд был в некотором смысле первой брешью в блокаде. Большинству делегатов пришлось тайком пробираться через границы: некоторым власти помешали выехать, других арестовали по пути. Будучи так долго отрезанными от Запада, большевики жадно слушали доклады делегатов о положении дел за рубежом. Доклады были путаными и противоречивыми, но в конечном итоге, казалось, оправдывали ожидание скорой революции.

Цель конференции была не вполне ясна. Она должна была либо провозгласить основание 3-го Интернационала, либо предварительно подготовить его провозглашение. Большевики склонялись к немедленному основанию нового Интернационала, но сначала хотели выслушать мнение зарубежных делегатов. Самые важные из них, немцы, утверждали, что представленные на конференции группы, кроме российской партии, слишком слабы, чтобы представлять собой полноправный Интернационал. Однако один австрийский делегат, прибывший в разгар дебатов после опасного пути, поразительно описал кипящую революцией Европу и страстно призвал конференцию тотчас же поднять знамя нового Интернационала. Конференция отозвалась на призыв: она провозгласила себя учредительным съездом Коммунистического интернационала. Так, порожденная желанием, вскормленная заблуждением и поддержанная случаем появилась на свет великая организация.

Ее рождение совпало с упадком революции в Европе. Январское восстание в Берлине было подавлено, его невольные лидеры Роза Люксембург и Карл Либкнехт погибли. Это был поворотный пункт европейской истории, ибо ни одна из революционных волн, нахлынувших в последующие годы, не сравнилась в силе и влиянии с волной 1918 года. Большевистские вожди не смогли разглядеть перелома. Крах январского восстания в Берлине казался им эпизодической неудачей, очень похожей на их неудачу в июле 1917 года, за которой должно было последовать обострение общественной борьбы. Приветствуя в Кремле иностранных делегатов, Ленин сказал им: «Не только в России, но и в наиболее развитых капиталистических странах Европы, как, например, в Германии, гражданская война стала фактом... Мировая революция начинается и усиливается во всех странах... Советская система победила не только в отсталой России, но и в наиболее развитой стране Европы — в Германии, а также и в самой старой капиталистической стране — Англии»354. Ленин не меньше Троцкого поддался этой иллюзии, хотя у Троцкого с его слабостью к головокружительным предсказаниям ошибка кажется еще более вопиющей.

Едва ли Ленин и Троцкий учредили бы Интернационал, если бы яснее представляли себе положение дел в Европе. Безусловно, они не отказались бы от идеи нового Интернационала, которую отстаивали с 1914 года. Но от зарождения идеи очень далеко до представления, что идея стала реальностью. В период Циммер-вальда и Кинталя Троцкий и Ленин обдумывали основание нового Интернационала не с той целью, чтобы он представлял революционное меньшинство и конкурировал со старым «социал-патриотическим» Интернационалом, но чтобы он встал во главе рабочего движения и полностью заменил старый Интернационал. Троцкий однозначно утверждал, что если революционные марксисты останутся в меньшинстве, то они могут вернуться к старому Интернационалу как его левое крыло. Ни Троцкий, ни Ленин даже не думали о том, чтобы придавать объединению мелких политических сект звучное имя Интернационала.

И все же именно это они и сделали в марте 1919 года. Большинство делегатов, считавших себя основателями Коминтерна, представляли лишь мелкие марксистские или пацифистские фракции, гнездившиеся в углах европейского рабочего движения. Возможно, в действительно революционной ситуации это могло бы не иметь значения, ибо в такой ситуации, как правило, именно крайние фракции быстро приобретают влиятельное положение и власть. Большевики не вполне отдавали себе отчет в слабости своих зарубежных товарищей; но даже если бы они целиком осознали ее, все-таки оставалась надежда, что по мере распространения международной революции их товарищи наберут силу, как набрали силу большевики, которые сами в 1917 году были немногим более чем «фракцией». Надежду еще больше укрепляло то, что 2-й Интернационал настолько дискредитировал себя, что казался безвозвратно погибшим. Однако широкая рабочая оппозиция старому Интернационалу коренилась не в уверенной революционной позиции, но в ненависти к войне и «социал-патриотизму». Большевики, что вполне естественно, перепутали мотивы. Но и в этом случае их ожидания не были совершенно беспочвенны: за год новый Интернационал действительно приобрел внушительное влияние на европейское рабочее движение.

Троцкий лишь мельком появился на учредительном съезде. Только что началось весеннее наступление Колчака, и Троцкий, прервав инспектирование фронтов, прибыл на конференцию прямо с поезда, в гимнастерке, и принес с собой дух Гражданской войны. Делегаты, знавшие его как циммервальдского оратора, затаив дыхание, смотрели на бывшего убежденного антимилитариста, превратившегося в военачальника. Он наскоро объяснил участникам конференции главные принципы своей военной политики и затем предложил их вниманию манифест, представивший миру новый Интернационал. Манифест начинался с краткого и острого обзора перемен, которые в последнее время претерпел капитализм. Война нанесла урон принципу неограниченной свободы предпринимательства. Отныне государство начинало вмешиваться в экономическую жизнь.