Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Влияние «символизма» на эволюцию взглядов Федотова точно уловил в свое время Степун. Отталкиваясь от федотовской фразы: «Символизм в лице самых лучших и мудрых своих провидцев, подводит к порогу Церкви; гром революции лишь ускорил неизбежную развязку» (1930)[1200], Степун писал: «Он (Федотов. – А.К.) не был ни философом, ни поэтом в профессиональном смысле этих слов, т. е. не работал в тех областях культуры, что в начале века были революционизированы символическим методом осознания и ознаменования своих достижений… Тем не менее, он всем своим существом принадлежал к новым людям нашего культурного возрождения»[1201].

Однако определяющую роль в переходе Федотова «от марксизма к идеализму» сыграло его тесное общение с Александром Александровичем Мейером (1874–1939) – самобытным мыслителем, религиозным и общественным деятелем. Мейер, будучи на двенадцать лет старше Федотова, ранее проделал схожую эволюцию: учился на историко-филологическом факультете (в Одессе), увлекался радикальным марксизмом, неоднократно арестовывался за революционную пропаганду среди рабочих. После поражения первой революции перешел от социального радикализма к «новому религиозному сознанию», важнейшим элементом которого стала оригинальная концепция свободы.

Еще в 1909 г. вышла в свет большая работа Мейера «Религия и культура», направленная как против «старого» (классового) коллективизма, так и против индивидуалистического «гуманизма» (либерализма). Мейер провозгласил себя апологетом «нового коллективизма», т. наз. «пребывания вместе», «общего переживания восторга общения со свободным бытием», основанного на спонтанном религиозном действии, схожего с мистерией: «Христиане начинали жизнь святых, как только становились христианами. Общение в свободе уже начинали постигать возвещавшие urbi et orbi благую весть… В Мюнстере уже начинала рождаться свобода, прежде чем о замысле освободившихся узнали их враги… Свободное общение – это уже Царствие Божие… Пребывая вместе, начиная вместе разрушать твердыню несвободы, они готовили пути грядущему»[1202]. Индивидуальную правовую свободу, за которую боролись либералы, Мейер объявлял «ложной»: «Это – свобода приспособления, свобода, которая сама по себе делает необходимым право, норму, суверенитет общественного целого… Это свобода людей, не умеющих быть свободными, свобода недостойных свободы, не знающих свободы в себе»[1203].

После большевистского переворота Г.П. Федотов стал активным участником сложившегося вокруг Мейера религиозного кружка; через некоторое время его основное ядро основало более узкое братство «Христос и свобода», заседание которого начиналось молитвой: «Просим тебя, Христос, Учитель… Да будем свободны по воле Твоей, Да будем свободны в любви Твоей, Свободны во всех путях наших к Тебе…»[1204]

В марте 1918 г. начал издаваться печатный орган Братства «Свободные голоса», в первом номере которого появилась статья Федотова «Лицо России». Именно в ней он подвел черту под своим атеистическо-космополитическим прошлым и обозначил принципиально новую философско-историческую идею, которую можно коротко сформулировать так: «Россию убила ненависть, и ее способна воскресить только Любовь». Противоставление так необходимой в России (и так трудно достигаемой здесь) «Свободы-как-Любви» – «Свободе-как-Ненависти» – вот первое самостоятельное открытие еще очень молодого Федотова в осмыслении проблематики русской свободы. Этой свободе, согласно «новому» Федотову, мешают не столько охранители несвободы (опыт демократизации европейской культуры доказывает, что культурные борцы за свободу могли бы с ними справиться); гораздо больше подлинной свободе препятствуют отечественные «нигилисты», только рядящиеся в одежды эмансипаторов, но, в действительности, способные лишь в очередной раз «проиграть свободу», а не завоевать ее[1205].

Главный источник русской катастрофы, согласно Федотову, – это накопившаяся в самых разных слоях «ненависть к России»: «Гипнотизировал политический лик России – самодержавной угнетательницы народов. Вместе с Владимиром Печериным проклинали мы Россию, с Марксом ненавидели ее. И она не вынесла этой ненависти»[1206].

В первые послереволюционные месяцы Федотов приходит к принципиальному выводу: благополучие и величие нации создаются не там, где народ получает право свободно ненавидеть свое государство (такие образования долго не живут – ненависть их убивает), а там, где появляется возможность и право свободно любить свою историю и свою культуру. Именно «любовь», согласно Федотову, «есть начало, скрепляющее всякое общество»: «Без нее высвобождается хаос противоречивых стремлений групп и личностей, начинается процесс распада»[1207].

Итак, уже в первые пореволюционные годы Г.П. Федотов начинает постепенно обживать позицию, со временем ставшую в его творчестве центральной: свобода может родиться только из культуры, причем из культуры национальной за счет творческого развития накопленных в ней позитивных смыслов[1208].

Свобода как творчество: христианский демократизм Г.П. Федотова

В свое время друг и коллега Федотова, Ф.А. Степун, хорошо написал об уникальности Федотова в русско-эмигрантской среде: «Особенность федотовского миросозерцания главным образом объясняется противоестественным сращением начал христианской истины и марксистской социологии… В каждом образе и в каждом обороте мысли динамика торжествовала над статикой. Все дышало, с одной стороны, христианским ожиданием преображения мира, а с другой, – подчинением марксистскому требованию активной, т. е. изменяющей лицо мира науки»[1209]. По мнению Степуна, среди русских интеллектуалов, «по существу» перешедших от марксизма к Церкви, Федотов занимал совершенно особое место: «Читая Бердяева, Булгакова, Франка или Струве, чувствуешь, что, придя к вере, они отошли от своего прошлого, претворили его в своем новом религиозно-философском утверждении веры и Церкви. Федотов единственный, который, придя в Церковь, не отказался от своего интеллигентски-революционного прошлого. Читая его, иной раз видишь перед собой типично русского интеллигента-радикала марксистского толка, поселившегося в келье старца, и в этом не чувствуется раздвоение личности, а как бы религиозная двухполюсность ее»[1210].

Интеллектуала Федотова, очень одинокого при всех режимах, всегда отталкивала любая «партийность» – от ее ранящих проявлений он много натерпелся и на родине, и на чужбине. Поэтому, как никто другой в эмиграции, он стал фигурой интегральной, общедемократической, стягивающей воедино конструктивные «русские смыслы», о чем хорошо написал ученик Федотова, Ю.П. Иваск: «Он – Герцен, ставший христианином; он – Хомяков, опять вернувшийся на Запад»[1211].

В своих эмигрантских работах Федотов принципиально ушел от противопоставления «правого» и «левого», заменив его другой оппозицией: «цивилизация против варварства». Уже в ранее-эмигрантской статье «Трагедия интеллигенции» (1926) он указал на важнейшую проблему «стоялых» периодов русской истории, в которых невозможность или ограниченность свободы творчества часто компенсируется «свободой бунта». Именно так подошел он к осмыслению двух последних веков допетровской России: «Нельзя закрывать глаза на подвиг создания великой державы, нельзя не видеть и огромных сил народных, которые живы в узах сыромятных ремней. Но страшно, что эти силы громче всего говорят о себе – в бунте: Ермак, смута, Разин, раскол! Как не поразиться, что единственный великий писатель московской Руси – мятежный Аввакум!»[1212]

Отсюда родом, согласно Федотову, и феномен русской интеллигенции, компенсирующей свою «беспочвенность» (т. е. невозможность применить свои силы к позитивному творчеству) повышенной, диссидентской «идейностью»: «Знаете