Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Так вот. Насчет науки – не мое дело. Но в искусстве любой четкий метод, на котором настаивают, – липа.

– Неужели?

– Представьте себе, – говорю. – Как только художник пишет по методу, он теряет то, ради чего пишет.

– Что именно?

– Себя, – говорю. – А писать без метода и значит быть аферистом. Поэтому для науки мы, художники, – затянувшееся недоразумение. И она надеется создать нам такой метод, из которого мы уже не вывернемся.

Ах, как я хотел быть художником!

Любил запах краски, любил перемазанные лапы мастеров, любил. Но целый ряд открытий охладил мою пылкость. Сначала меня обучали методу. Но поскольку методов оказалось ровно столько, сколько преподавателей, я решил подождать, пока они между собой сговорятся.

Но тут, слава богу, кошмар обучения кончился.

И наконец я сделал последнее открытие. Я обнаружил, что любую картину, даже самую великую, даже ту, которая писалась годами, зритель разглядывал максимум две минуты. И шел дальше. Некоторые потом возвращались еще разок, ну два, ну три. А большинство говорило – я уже видел.

Я говорил:

– «Боярыня Морозова» – это целый мир. Это философия. После этой картины жить надо по-другому.

– Да-аа, конечно… как же… помню, – отвечали. – А правда, что у Сурикова была жена-француженка?.. А как вы относитесь к Антуану де Сент-Экзюпери? А вы были на вернисаже Тютькина-Эклер-Мануйленко?

И я стал умный-умный.

И так длилось до тех пор, пока я не заметил, что как только я пишу картину, которую я заранее вообразил, то картина не получается и я несчастлив. А как только я пишу картину, весь смысл и колорит которой сотрясается от каждого удара кисти, то у меня выходила картина, о которой я и не мечтал, и я был счастлив. И во время работы, и по окончании ее. И я понял суть слова «живопись». И я понял слова Пикассо «Я не ищу, я нахожу». И я понял, что это – как жизнь.

И только не понял – как это знание приложить к жизни.

И мы переехали в Москву.

Дорогой дядя, Москва очень большой город.

Ах да, я уже писал об этом.

25

Дорогой дядя!

Я хотел было это повествование вести от третьего лица, а потом подумал – ладно уж, чего темнить. А вот еще хорошее имя Кристобаль.

– Кристобаль, – сказала мать моего ребенка, – шел бы ты куда-нибудь, Кристобаль, а?

– Зови меня просто Гоша, – говорю. – А куда мне надо идти?

– Нету у меня сегодня обеда, – сказала она. – Для сыночка в животе есть, а для нас с тобой не успела. Сам поешь и мне прихвати.

– А что ты собираешься делать?

– Я борюсь за мир, ты же знаешь.

К этому времени, не дождавшись, когда мы получим четверть золотых стен Кристаловны, мы поднатужились, назанимали и вступили в кооператив работников истории разных искусств. И переехали в гигантскую двухкомнатную квартиру – 32 метра полезной площади и кухня семь метров. Что же касается потолка, то до него вообще, даже стоя на цыпочках, было рукой не достать.

Позади осталась дача Кристаловны, коммунальная квартира с борцом за импотенцию, и перед нами открывались необъятные 32 метра полезных просторов, которые мы будем чем-нибудь заполнять.

Мы бодро смотрели в будущее, где нас ожидали останавливающиеся лифты, тараканы из мусоропровода и молодецкие отключения воды по разным поводам.

Сантехник Тюрин сказал:

– Хотите, чтобы унитаз работал и не засорялся?

Мы хотели.

– Трубы новые, с заусенцами, ничем пока еще не обмазанные, – сказал он уверенно, – спичка прилипла или окурок, и начнет обрастать и засариваться. Вот мой добрый совет из опыта жизни… Вылейте в унитаз шесть баночек майонеза.

– Почему шесть? – спросила мать моего ребенка.

Может быть, мы бы и поступили, как он велел, но это была полоса, когда в магазинах пропал майонез и все за ним гонялись. Наверное, Тюрин не только нам дал совет из опыта жизни.

Но главное, что жилье есть. Молочка для моего сыночка явно будет вдоволь, а малокалорийная пища обеспечивала нам известную стройность наших фигур.

У нас был двуспальный матрац на четырех кирпичах, детская кроватка, подаренная нам инженером, который обучал иностранцев вождению автомобиля, и вестибюльный фонарь екатерининских времен, купленный на Старом Арбате в антикварном магазине как раз перед тем, как его закрыли за финансовые аферы. Цепь от фонаря хранилась отдельно под матрацем, потому что с цепью фонарь доставал до полу, а без цепи об него всего лишь бились головами.

Еще был журнальный столик, на который укладывалась дверь, купленная в этом же доме за 40 рублей. Дверь была хорошо фанерованная и служила обеденным и письменным столом, где довольно часто мы обедали и где мать моего ребенка писала свою диссертацию исторического содержания под названием «Владимир Киевский и Перун», тему для которой предложил я. Окна были огромные, и в них всегда было видно небо. А когда открывали вертикальную фрамугу, то в квартире раздавался голос из мегафона: «Гражданин, соблюдайте правила перехода!» Вначале мы вздрагивали, а потом привыкли, как к родному.

Если бы я не пошел за едой и не сделал крюк в Академию, ничто бы не сдвинулось с места.

Дорогой дядя!

Снова било солнце, когда я шел по коридору Академии.

Так уж сложилась моя жизнь, что в науке, описанной в книжках, я сталкивался с интересными людьми, а в научной жизни я с ними почти не сталкивался. Они мне казались какими-то замороченными, что ли. Я, правда, не сталкивался с академиками, меня дальше кандидатов не пускали. Но у меня впечатление, что и их тоже не пускали. Поэтому я пишу только о кандидатах, а Олимпа не касаюсь. Потому что благостного дождя, тем более золотого, я не жду. Я не красавица Даная, тем более голая, я – скромно и безвкусно одетый мужчина, и молнии с Олимпа мне ни к чему. Еще и еще подчеркиваю – речь о кандидатах. Локально.

Они теперь делали великое дело. Они наконец объединяли людей здравого смысла. Но, дорогой дядя, мне казалось, что одного здравого смысла против апокалипсиса было уже мало. Против стихии нужна была стихия. Против злобы – только хохот. Хватит! Наплакались.

Но может ли человек в страхе, в ненависти хохотать? Может. Человек все может.

Популярность моя к тому времени возросла, правда, не так, как мне мечталось. Я к этому времени почти закончил поэму, которая начиналась так:

Прости меня, ученый мир,

За то, что ты мне стал не мил.

И я прощу ученый мир

За то, что он мне стал не мил.

А кончалась:

Грузовики промчались мимо,

Лениво хлопнули борта,

И вновь судьба невычислима,

И вновь не видно ни черта.

Фактически поэма была готова, я только не знал, чем