Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

игра, знаменитый кубик-рубик. Дорогой дядя, его крутят, чертыхаясь, образованные и воспитанные люди, и уже есть чемпионы и сумасшедшие.

Дорогой дядя, мне надоело. Я начинаю подозревать, что познание мира давно уже есть служанка, проститутка, трехрублевая баядерка, удовлетворяющая извращенные прихоти стареющей Фредиперерабатывающей промышленности.

И значит, второе тысячелетие нашей эры, потраченное на воспевание разума, зашло в тупик.

И надо искать «уголок», мимо которого сплюснутая груша бывшего земного шара все время проскакивает, вращаясь.

Но если это так, а это именно так, то дело уже не в познании, а в творчестве.

Когда кто-то хочет и не может иметь ребенка, то это не потому, что он недостаточно сознательный, а потому, что в его бытии скрыт дефект.

Дорогой дядя, я всегда предпочитал ставить цели в самом общем виде. Ну, например, чтоб было хорошо, и другое в этом роде, и искать выход из положений, которые складывались по дороге к этой цели.

Как ни странно, дорогой дядя, это и есть творчество.

Все остальное – гордыня выбора.

Им почему-то кажется, что творчество – это выбор из того, что уже есть. До них никак не дойдет, что творчество – это изготовление того, чего еще не было. Это и есть творчество.

Дорогой дядя, у плохого живописца следующий мазок добавляет что-нибудь к предыдущим. А у хорошего каждый мазок сотрясает весь колорит картины. То есть каждый мазок обманывает его же собственное ожидание. Это и есть творчество.

Кстати, дорогой дядя, формула ожидания звучит так – когда ожидаешь, что что-нибудь пойдет так, выходит эдак; а когда ждешь, что пойдет эдак, то идет именно так; но вот когда ничего не ждешь, то все равно как-нибудь пойдет.

Короче говоря, дорогой дядя, зная, где спрятан клад, я не мог его добыть, не отыскав способа удалить броневую упаковку.

И я понял, что удалять ее надо тем же способом, каким ее явно наносили, – электролитическим. Ведь не домну же строил муж Кристаловны! И я почуял какую-то тайну.

Я не рассказываю подробностей, но дело уперлось в самую простую вещь на свете – в тайну.

Для электролиза понадобилось бы такое количество энергии, что счета за свет возросли бы космически, и этого не замаскируешь.

– Кристаловна, – сказал я. – Вы знаете такое слово – электролиз?

– Еще бы, – ответила она. – Любимое занятие мужа. Три года я буквально погибала от кислой вони и постоянного бульканья.

– Видно, процесс шел очень бурно и отчаянно, – говорю. – Обычно электролиз – дело тихое.

– Этого я вам не могу сказать.

– Ну хорошо, – говорю. – Но электролиз требует электричества. У вас были гигантские счета.

Она посмотрела на меня презрительно.

– Это у вас были бы счета, – сказала она. – Мой муж добывал электричество бесплатно.

– Что-нибудь со счетчиком? – спрашиваю. – Или солнечные батареи?

– Господи! – сказала она изумленно. – При чем тут батареи, счетчик? Чтобы добыть энергию даром, надо отыскать человека, который согласен ее даром отдать.

– Кретина, что ли?

Она пожала плечами и сказала:

– Господи, конечно!

– А как мне его разыскать?

– Вам нужен двигатель этого кретина или сам кретин?

– А разве можно по отдельности? – спрашиваю.

– Где этот кретин, я не знаю, – сказала Кристаловна. – Но двигатель этого кретина стоит у вас под ногами, в подвале.

– Ну хоть фамилию-то вы его знаете? – спрашиваю.

– Кретина? А как же, – сказала она. – Сапожников. Павел Николаевич.

Как мне это в голову не пришло?! Экологический, практически вечный двигатель Сапожникова. По-моему, аммиак внутри вращающегося диска. И сопла. Я подумал: а чем черт не шутит?

Муж исчез, имущество ничейное. Пепел сапожниковского идиотизма стучал в мое сердце. По крайней мере четверть клада принадлежит ему и обеспечит его по гроб жизни и до ушей. А у Сапожникова всегда можно будет занять.

Я сказал давешнему милиционеру:

– Лёлик, на этот раз, кажется, от меня для государства будет толк. У меня только одно условие – когда закончится вся операция, позаботьтесь, чтобы дачу Кристаловны реставрировали. Потому что она виновата лишь в том, что содержала мужа на средства, вырученные от честной картошки.

– Какая картошка? – спросил лейтенант.

23

Дорогой дядя!

У нас на Буцефаловке считали, что богатство – это идея идиотская, так как поглотить все, что можно купить, не может никто. Значит, речь идет не о реальном поглощении, а о воображаемом.

К примеру, человек хочет быть монархом. Скука.

Построит монарх дворец в полторы тысячи комнат и сначала бегает по ним, как угорелый псих, в развевающейся горностаевой мантии и разглядывает картины и лепные потолки, роняя тяжелую корону. Потом устроит десятка три мероприятий с танцами до упаду и кушаньями до несварения, а потом забьется в комнатку с постылой женой, купленной у соседнего монарха, и, поскуливая, заводит дневник: «Вчера был Кока. Он милый. Пора назначить его премьер-министром».

Старуха уезжает. Попрощаться хочет. Ралдугин мне позвонил. Ну, прихожу.

Я ей говорю:

– Если что-то в мире неладно, ищи, кому это выгодно. Это и есть «уголок» апокалипсиса. Без этого «уголка» все остальное – липа, болтовня о политике и генеральские амбиции. Все вранье. Никто давно нас не опасается – мы первые не кинем. Поэтому, если оружие не покупать – его не будут производить. Вот «уголок».

Мадам, – говорю, – я никогда не мог понять, почему у вас говорят – военные расходы, военные расходы, конгресс утвердил военные расходы! Это же все брехня. Вот у тех, кого хотят убить, действительно расходы. А у тех, кто хочет убить, – одни доходы.

Есть у вас еще любимое словцо – размещение. Тоже брехня.

Ракеты не размещают, их продают. А размещают на них заказы.

И если коммивояжер – большой киноартист, то он разместит заказы и на подтяжки, и на ракеты. Просто за ракету больше платят, и это кому-то выгодней. И все знают – кому.

Но куда же смотрят лидеры совершенно свободной Европы, которые эти ракеты покупают? А туда же. Лучше купить ненужное, чем дать такой хорошей фирме, как «Гешефт-Махер-компани», лопнуть. Это было бы уже чревато.

Секты прячутся в горах, специалисты выражают тревогу, Ферфлюхтешвайн одевает свою Гертруду, гешефт-фюреры добросовестно скрежещут, «Гешефт-Махер-компани» гребет калым, коммивояжеры размещают заказы, а гуманисты придумывают термины. Все заняты своим делом.

Так и живем с грохотом.

Но вот я прислушался, мадам, и слышу – наступает тишина. Это народы перестают хлопать ушами.

А когда народы перестают хлопать ушами – ангелы содрогаются, а дьяволы ныряют в нужники.

Ангелы – это «вестники», порученцы – таков, извините, перевод, – существа с жесткой программой поведения, а черти – взбунтовавшиеся ангелы с антипрограммой, но тоже бесплодные, как и ангелы, – творить им не дано.

Но вся иерархия содрогается, если слышит глас божий – глас народа, просыпающегося творца Истории.

Которая с хохотом расстается со своим прошлым.

А старуха все молчит. Наверно, записывает сумочкой.

– Я ничего про Америку не знаю, – говорю. – Знаю только, что они