Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

стал видеть далеко-далеко, и так далее. Ведь если все может быть превращено в коровьи лепешки и другие фекалии, то и обратное превращение возможно. Ни одна теория этого не запрещает. Значит, можно взять любую коровью, а еще проще человечью лепешку и превратить ее если не в корову или человека, то хотя бы в золото! А уж имея золото, человеком стать легче легкого!

Это была великая гипотеза. Нужна была проверка. Но где?

Он еле дождался конца отбытия и перевоспитания и, окрыленный, вернулся к Кристаловне.

– Вот откуда броневая плита, – сказала Кристаловна. – Опыты проводились на этой даче… На мои деньги… Я содержала все это на свои деньги… Он пользовался моим нужником и его содержимым. Затем на мои же деньги были добыты броневые плиты, установлены ночью и обшиты бревнами.

– Значит, эта плита не одна? – спрашиваю.

– Вся дача из них состоит, – отвечает она.

– Чем же дело кончилось? – спрашиваю.

– Трагедией.

Э-эх!..

Когда уже «принцип Фреди» был почти реализован и превращение дерьма в золото должно было вот-вот состояться, бедняга узнает от верных людей, что где-то на Западе одному профессору удалось добиться еще большего – он научился превращать в дерьмо все что угодно, в том числе и золото.

– Ферфлюхтешвайн! – вскричал я.

– Да, это он, – сказала Кристаловна. – Его недавно показывали по телевизору в зарубежной хронике. Он кому-то давал интервью. Когда муж узнал о достижениях этого проклятого профессора…

– Этой продажной шкуры, – быстро поправил я.

– …в душе у мужа лопнула последняя струна, – сказала Кристаловна. – И он понял, что все бесполезно. Пока он будет превращать фекалии в золото, этот Ферфлюхтешвайн с той же скоростью будет превращать золото в фекалии.

– Почему будет? – возразил я. – Он этим занимается давно… А что ваш муж?

– Он не перенес удара.

– Он умер?

– Почти, – сказала Кристаловна. – Для меня он умер. А я берегу его наследство. Целый нужник. Проклятые велосипедисты пытаются зачерпнуть, чтобы провести анализ. Прошел слух, что оно особенное.

– Что «оно»? – спросила мать моего ребенка. – Ах да… Все-таки что значит – почти умер? Я не понимаю. «Почти умер» – это все равно что «немножко беременна».

Я с благодарностью поглядел на нее, а потом на хозяйку.

– Кристаловна, вы слышали? – с восторгом спросил я.

– Он разочаровался в золоте, – ответила хозяйка совсем не о том, что меня обрадовало.

Светало, щебетало, жужжало, хлопотало, пищало, мыло рожицы и чистило зубы – и это все профессор Ферфлюхтешвайн, «маде ин», научился превращать даже не в золото, как водилось среди жуликов в добрые старые времена, а в такие удобрения, на которых никогда и ничего не вырастет, если ему не помешать.

Но ему помешают. Это уж моя забота.

Пока я только предупреждаю. Но если он еще раз, если хоть еще один раз… увидит тогда, что будет. Ишь ты, «маде ин».

21

Дорогой дядя!

Когда мы еще жили в Буцефаловке, я открыл свой первый «уголок». Потом уже я накопил много «уголков», и меня начинают считать специалистом переворачивания проблем с головы на ноги. Но тот был первый.

Считается, что с «голубого ручейка начинается река», а я понял, что это ошибка, когда этой песни еще и не было.

Голубой ручеек не сможет промыть русло в тысячу волжских километров, а уйдет в песок.

Река же начинается не с голубого ручейка, а с ближайшего к морю оврага, который растет вверх, потому что его промывают ближайшие к морю ручейки и дожди.

Потом в него вливаются притоки, которые тоже растут вверх по тем же причинам, а ручеек, с которого якобы начинается река, вливается последним в уже готовое русло. Термодинамика. Так-то.

Но в человеческих делах термодинамика дает сбой. И человечьи потоки действительно начинаются с ручейка, который промывает себе русло в отупевших от страха мозгах.

В буфет вошла старуха в шляпке, с голодной ощеренной пастью. Потом ее спутник, который засыпал на ходу.

– Иностранцы, – сказал Ралдугин.

– Абрдири кабрдиги, фуджи ригачи, тирдиги ёльдиги? – спросила старуха.

– Але франце бабира – фюкс ли бордо, – ответил Ралдугин.

Иностранцы обиделись.

– Ты, вообще-то, не очень, – говорю. – Могут не понять.

– Аныксим тряп-тряп, зигарга бирули, – сказала старуха.

– О чем она? – спрашивает Субъект.

– А я почем знаю? – сказал Ралдугин.

– А ты о чем?

– А я почем знаю! – сказал Ралдугин.

Старуха кинула сумку на столик и заорала:

– Фрутазоны! Шампиньоны! Эклеры!

– Другое дело, – сказал Ралдугин. – Эклеры по-флотски? Или с шампиньонами?

– А пошел ты… – отчетливо сказала старуха и отвернулась.

– Другое дело, – сказал Ралдугин и воскликнул: – Тамара! Первое и второе.

Спутник старухи плотоядно улыбнулся и заснул. Улыбка у него была – как у неофашиста.

Ему снились фрутазоны.

– Господи, чего они такие злобные? – спросил Субъект.

Я только пожал плечами. Я бы сам хотел это знать.

Тут в столовую повалили артисты разных титулов и званий и приблизительно одного таланта. Они шумно и отчетливо смеялись над зрителями, которые добровольно пришли на спектакль сострадать старикам, которых сами дома сживали со свету.

Увидев иностранцев, они профессионально и хищно стали кружить вокруг.

Старуха со спутником пересела к нам.

– Вы говорите по-русски? – спросила старуха.

– Еще бы! – отвечаю.

– Почему с нами никто не говорит по-русски?

– Думают, что вам будет понятней, если орать «твоя моя сказала» и что-нибудь из электрических песенок по-английски.

– По-американски, – сказала старуха. – По-английски – поссбл, по-американски – пассбл.

– Я не знал, – говорю. И записал. – Я ничего про американцев не знаю. Знаю только, что они говорят – хелло, бой! – и ноги на стол. И еще вертят на указательных пальцах кольты. Я пробовал – не получилось. Все время ствол утыкался в большой палец. Надо специально учиться, а зачем?

– Много вы знаете! – сказала старуха.

А те американцы, которые приезжают туристами, вообще не похожи на американцев из романов. Потому что мы в романах видим только образ. Образ жизни. А сама жизнь – это Подобие Образа, и причем отдаленное. А когда пытаются Подобие подогнать под Образ, то получается Киноартист в сценарии «Гешефт-Махер-компани», которая вот-вот его снимет с роли, потому что он перестал нравиться покупателю, извините, зрителю. А это грозит разорением прокатчикам этого небезынтересного фильма. И тогда – сливай масло.

Но я этого не сказал. Зачем нарушать зыбкую гармонию округлого ралдугинского столика.

– Почему вы нас ненавидите? – спросила старуха. – Я читала марксизм. Вы боитесь, что мы хотим уничтожить Советскую власть плюс электрификацию всей страны?

– Дать бы тебе по рылу, – говорю.

– По рылу – это в харю? – спросила она.

Я кивнул. Она записала. А я спрашиваю:

– Скажите, почему профессор Ферфлюхтешвайн продался «Гешефт-Махер-компани»?

– Ему надо одевать свою Гертруду. Это его жена.

– Да, я знаю… – говорю. – Знаю.

А сам думаю, чем бы мне ее уесть?.. Думаю, расскажу что-нибудь ужасное из буцефаловских времен, чтоб она содрогнулась. А заодно проверю свою идею – может, я прав, а может, нет. Но если я