Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

заполнить середину. Я прочел поэму кандидатам, но она не произвела впечатления.

– Бессодержательно, – сказали мне, – и так далее.

Но я не согласился:

– Вы путаете содержание и содержимое. Содержимое в бутылке, а содержание – в каждом слове.

Они сказали:

– Слово – это знак. Его структура и так далее.

Я говорю:

– Слово – не знак, а концентрат опыта. Каждая буква – это остаток другого слова. Буква А – это остаток от «алеф», бык, и так далее.

– Опять вы со своими выдумками.

– Я на них живу, – говорю, – как и вы.

– Мы заняты реальной жизнью… Наука в век научно-технического прогресса и так далее.

– Погодите, – говорю. – А зачем она, наука? В самом общем виде?

Они разозлились и сказали:

– Люди хотят счастья! Но для этого его нужно хотя бы научно определить!

– Уже сделано, – говорю. – В словаре у Даля. Народный опыт утверждает: «Счастье – это желанная неожиданность». Понимаете? Неожиданность. Значит, заранее неопределимое, оно приходит, откуда и не ждешь. Счастье – это подарок, это сюрприз.

– Опять вы со своими выдумками.

Разговор пошел по кругу, и я сказал:

– Давайте перенесем разговор. Вы не готовы.

– Вы не готовы.

– Нет, вы.

И я снова шел ловить нужных собеседников.

Мне казалось, в целом они дозрели. Апокалипсис все же! Но они не хотели, чтобы на них сваливалась неожиданность, даже желанная, если она не из той программы, которая заправлена в их компьютеры.

Нужные мне люди всегда уклонялись, и я ловил их в коридорах, в буфетах, на вечерах отдыха, за 10 минут до симпозиума и в других местах. Дело стоило того. Не до самолюбия.

И теперь я нашел их перед дверью конференц-зала. Они торопились.

– Все же как вы относитесь к хохоту? – спросил я.

– Знаете… Сейчас не до хохота…

Я опять десять минут растолковывал свою идею. Меня не прерывали.

– Что вы предлагаете? Политические карикатуры?

– А они смешные? – спрашиваю.

Промолчали.

– Они злят противника, а надо, чтоб над ним смеялись не только наши сторонники, а все.

– У нас симпозиум, – мягко напомнили мне.

Я вытащил фотографию греческой вазы. На ней было, как мускулистый древний грек блюет. И надпись – «Последствия симпозия».

Лингвист перевел. Остальные заржали, но опомнились.

– Неубедительно, – сказали они, – есть темы, над которыми не посмеешься.

– Например?

– Например, смерть.

Тогда я рассказал им древнюю буцефаловскую байку, как одна старуха рассказывает другой о смерти своего мужа:

– Тяжело помирал-то? – спрашивает соседка.

– Легко, Петровна… Лежал на диване тихий, светлый… Потом дро-о-о-бненько так пукнул – и умер.

На этот раз они взяли себя в руки и не дрогнули. Но байку записали. Потом один сказал:

– Смех – это обоюдоострое оружие…

– Бомба тоже, – говорю. – Однако она у нас есть.

– Но мы предлагаем отказаться от нее.

– Кому? Барыгам? – говорю. – Она чересчур доходная… Уговорами не возьмешь. Я же не зову отменять ваши методы, я предлагаю к ним добавить свои. Против апокалипсиса все способы хороши… А хохот – это внезапное избавление от престижа.

Этого они, увы, боялись больше всего. Больше жен и больше смерти. Теоретической, конечно.

Они хмуро переглянулись.

– Конкретно, что вы предлагаете?

– Я предлагаю, – говорю, – спасти мир хохотом.

На меня смотрели скучно и пристально.

Потом сказали:

– Извините… У нас симпозиум.

И я ушел.

Я разозлился. Нет, это мне нравится! Им не всякое спасение годится! Какие гурманы!

Номер не прошел. Моя универсальная дурацкая идея ни у кого из них не укладывалась.

В перерыве заседания они меня разыскали…

– И юмор у вас грязный…

– Он не грязный, – говорю. – Он детский, поросячий. Смерть из-за золота еще грязней, тем более всеобщая. Главное, найти «уголок» проблемы.

– А в чем вы его видите?

– Тысячелетняя машина драмы ломается. Уже пора над ней смеяться.

А сам думаю: чегой-то они такие добренькие, слушают меня… И мне рассказали: кто-то предложил заседающим работать активнее – иначе наш симпозиум превратится в древнегреческий. И рассказал про вазу с надписью. Пришлось сделать перерыв.

Моя универсально-дурацкая идея начала свой путь.

26

Дорогой дядя!

Когда еще мы жили на Буцефаловке, кинофабрика утвердила и снимала фильм «Мама, зачем я это сделала?» про аборты, которые в то время были запрещены.

Время шло. И фильм показали по телевизору как раз за день до выхода закона, разрешающего аборты.

И нет ни фильма, ни его конфликта. Лопнуло.

Буцефаловка хохотала. Ралдугин взял имя Джеймс.

И я тогда понял, почему мне уже давно не нравятся проблемные фильмы – их конфликт можно отменить постановлением.

Почему до сих пор интересно смотреть Гамлета? Ведь по нынешним законам все участники его конфликта – уголовники.

Потому что вообще суть драмы – не в конфликте, а в его причине.

Конфликт – это то, что снаружи торчит, на виду, – борьба людей друг с другом. А причина всего одна – машина, которую они сами создали, потому что ничего другого не изобрели.

Поэтому любая фабула легко может быть повернута и в трагедию и в комедию. Как фильм «Мама, зачем я это сделала?» про аборты.

Потому что позади конфликта всегда не проблема, а свобода.

Потому что троллейбус переполнен, и люди ищут, как быть.

Всем давно уже плевать на проблему принцев, а на Гамлета не плевать. Почему? Потому что он ищет свободу как может и, не придумав ничего нового, гибнет.

А потом приходит Фортинбрас и смотрит на гору трупов и думает, как быть? И тоже ничего не придумывает.

Такая простая идея была высказана две тысячи лет назад – любите друг друга, и все уладится. Но вот почему-то не любится, и морская пехота ждет апокалипсиса.

Если дело зашло так далеко, что вопрос «Быть или не быть?» решают на уровне кнопки, у которой, как выяснилось, сидит даже не мартышка, а наркоман, то пора пересмотреть отношение к трагедии.

Мне кажется, дорогой дядя, что трагедия как жанр пьесы уже ничему не учит.

Ну хорошо, персонажей жалко. А как быть?

Сострадать? А как глубоко? Поплакать и разойтись? Так ведь жрецу это и надо.

Но когда раздается хохот, жрецы содрогаются.

В детском театре отменили спектакль «Ромео и Джульетта», потому что, когда Джульетта, проснувшись в склепе, находит пустой флакон от яда и говорит мертвому Ромео: «Жадный какой, мне не оставил…» – в зале – хохот. Дети слышат «не оставил» и вспоминают только про алкашей.

Я раньше тоже возмущался – это Шекспир! Тупицы! А теперь понимаю – дети правы.

Машина шекспировская устарела, и история, смеясь, с ней расстается. Не Шекспир устарел, а машина тех времен.

Я мальчика спросил:

– Разве тебе не жалко Ромео и Джульетту?

– Сначала жалко, а потом нет.

– Почему?

– А разве они не могли удрать в другой город? Поступили бы на работу.

Как я ему объясню, что для этого они должны были бросить наследственное имущество? Черта с два они его бросят.

– Работа была позором, – говорю.

Он не поверил.