Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Дорогой дядя!

Я помню, когда я давным-давно поступил в концептуальный театр консультантом по судьбе, то первое, что мне сказал режиссер театра, – актеры ему не нужны, а что пьесу он может рассказать и сам, сидя на стуле перед зрителем, на авансцене, Под музыку. И чтоб я не зарывался и поддакивал. Поскольку жизнь есть жизнь, и моей судьбой теперь является он сам.

Начал служить.

И в первый же день, дорогой дядя, случилось приключение.

Я пришел на репетицию, где актеры учились любить по команде – встать, сесть, испытать пароксизм, вспомнить тенденцию, вспомнить концепцию – и раздавались возгласы заведующего физзарядкой: «В этом месте вспомните историю… вспомните происхождение… вспомните пейзаж… вспомните папу… вспомните маму… Искренней! Искренней! До конца! До последней березки! Так… хорошо… Теперь то же самое – лежа, широко распахнув глаза!..»

Актеры тихо вспоминали маму и, искренне глядя на бродившего тут же автора, обещали ему распахнутыми глазами дружбу до гроба. Они уже мысленно видели его там, в гробу, в тапочках ярко-белого цвета.

Потом пришел режиссер. Все отменил в грубой форме и показал, как играть.

И все стали играть, как он, поглядывая на часы и показывая мастерство.

А когда репетиция кончилась и все ушли к Ралдугину обсуждать премиальные, режиссер сказал тоскливо:

– Нет актеров… С кем работать? Не умеют любить… Ни партнера, ни меня… ни автора, ни пьесу… Ни тенденцию, ни предлагаемые обстоятельства…

– А зрителя? – спрашиваю.

Но он меня прекратил, поскольку он, как и все, любил только свои предлагаемые обстоятельства, и если я не уймусь, то обещал меня даже отменить.

А помреж тут же вычеркнула меня из списков на праздничные заказы и путевку.

Но он не учел, что Джеймса я знаю еще с Буцефаловки, и пару-другую фрутазонов он мне всегда подкинет, а путевки я даю себе сам.

Все это время автор глядел в сторону и видел себя в гробу, в тапочках ярко-белого цвета, и это его умиляло до слез, поскольку он актерскую дружбу ценил.

Но жизнь есть жизнь. Я слетал в недалекое будущее и увидел, что режиссера самого скоро отменят, и дадут другого, и не надо переутомляться. И я только спросил автора:

– Вы хотите сеять разумное, доброе, вечное только в этом театре или в других тоже?

– В других тоже, – оживленно сказал автор.

– Тогда не смотритесь в актрис как в зеркало жизни.

– Я сирота, – сказал он.

– Тогда другое дело, – говорю. – Судьба есть судьба.

Я уже знал его будущее, и мне было его жалко, потому что он не мог на будущее повлиять.

Он был глуп, а это, как известно, надолго.

– Я хочу писать мощно, как Шекспир, – доверительно сказал он.

– Как Шекспир нельзя, – говорю. – По нашим законам все его герои – уголовники.

Он не понимал, что к старым законам нельзя вернуться ни в жизни, ни в искусстве, – опыт показал, что не выйдет. Что прошло, то прошло. И что из прошлого можно добыть даже не опыт, а лишь забытые в суматохе выдумки.

Потом уже, в Академии, один экономист, бывший директор, сказал:

– Я знаю, как исправить положение в экономике.

– Как?

– Мне нужен всего один безработный за воротами моего завода, тогда все остальные забегают.

– Я согласен, – говорю. – Но только если этот безработный – вы… Давайте прямо сейчас и начнем.

И он меня остро не полюбил. Он забыл, что завод не его, а наш.

А что вышло? Люди вспомнили забытый способ строить – артельный подряд, где платили за готовый храм, а не за суету на его постройке. И не понадобился ни безработный за воротами завода, ни сам этот экономист-директор. Потому что артель – это бригада искусников, а слово «арт» – это «искусство». В артели ревнивцев нет, и все на виду, и аврал им не помеха, а радость.

А тогда, в театре, я натолкнулся на режиссера, который тоже, чтоб исправить положение, мечтал о театре одного режиссера и натолкнулся на актеров, которые подгоняли себя под концепцию.

И вместо того чтобы творить, то есть каждую секунду открывать свои истинные желания и выдумывать, как лепить картину спектакля и тем открывать режиссеру его концепцию, они, актеры, ходили на службу и дрались из-за ролей, которые им нечем было играть, а они говорили, что играть нечего.

Они играли «я» в предлагаемых обстоятельствах даже не пьесы, а концепции, которую режиссер в пьесе вычитал. Они не учитывали, что для них главное предлагаемое обстоятельство – это зритель и время, но надеялись, что сойдет. Они не имели своего мира, но надеялись насобачиться изображать чужой.

Они наглухо забыли, что актеру всегда есть что’ играть, даже если он весь спектакль просидит молча, спиной к зрителю. А не актера не спасет даже Шекспир. А уж Пушкин делает его голеньким и тщедушным.

Но автор мне сказал:

– Ты умаляешь роль режиссера.

А я ему в ответ:

– Такого – да.

– Ну тогда ты умаляешь роль автора, – сказал он. – А еще Шекспир говорил, а еще Аристотель говорил…

– Самое важное, что сказал Аристотель про автора, – перебил я его, – что «автор – поэт фабулы». Поэт. А что такое поэзия?

– Поэзия – это священное безумие, – ответил он строго по Аристотелю.

Но он путал священное безумие с глупостью и женился на актрисе, и это сильно выбило его из колеи.

Но не из судьбы. Потому что судьба – это суммарные чужие выдумки, к которым ты добавляешь свои собственные в надежде, что они повлияют на будущее и тебе от этого будет наконец хорошо.

28

Дорогой дядя!

Мы с моим Субъектом прижились в этом буфете.

Пища нам поступала исправно. Мы постепенно привыкли к фрутазонам с шампиньонами и эклерам по-флотски. Была и другая, такая же хреновая еда, но были хлеб и соль. Иногда горчица в глубокой тарелке, и к ней суповая ложка. Телевизор в коридоре, телефон, туалет с писсуарами, а также сидячий, и вентилятор. И мы ждали доктора.

– Знаете, – сказал я ему однажды, – когда я первый раз ходил по Зимнему дворцу и видел спальни, трон и столовые, всякое рококо, я все думал, а как у них с унитазами, в таком огромном жилище?

– А ведь действительно, – говорит.

– Я все думал – куда цари ходили? А герцогини? А фрейлины? Может быть, во дворце были золотые выгребные ямы? И это при таких длинных платьях.

– Да, – говорит, – действительно. А почему вы столько об этом говорите?

– С типом одним судьба свела, – отвечаю. – А после званого обеда? А если надо всем сразу? Может быть, они в очередь вставали? Мне рисовались ужасные картины, как в кабинках путаются в турнюрах и шлейфах или, рыча, срывают сабли.

– Да, – говорит. – Есть дела, которые не отложишь. Где же этот доктор, черт его дери, – страстно сказал Субъект.