Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

есть единственное ограничение, которое Вселенная поставила самой себе, это – назад не возвращаться. Что было, то было, а что будет – поглядим. А подручный инструмент уже заложен для исполнения желаний – любых, кроме возврата в прошлое.

Что было, то было. Точка. И изучать прошлое или воображать о нем можно лишь для изобретения будущего поведения.

Глава третья

Техника молодежи

30

Дорогой дядя!

Когда еще мы жили на Буцефаловке, там был отставной режиссер, которого еще до войны уволили в администраторы. Это случилось из-за профессора Прочимуса.

Профессор Прочимус думал, что наука призвана изучать последствия фундаментальных истин, чтобы делать эти последствия симметричными, и что всякая новинка в реальной жизни эту симметричную картину нарушает.

И вот судьба его столкнула с упомянутым режиссером в самый острый момент жизни театра.

Режиссер тоже новинок не признавал. Он считал, что главное в театре – этнография и достоверность, достоверность и этнография. И репетиция судьбы. И потому, когда он поставил пьесу из римской жизни, ему понадобилось римское войско, которое бы стояло по бокам огромной лестницы, по которой бы спускался Цезарь. На роль войска пригнали пожарных. На генеральную они пришли в римских туниках, из-под которых торчали казенные кальсоны.

– Вы с ума сошли! – кричал режиссер на помощников. – Правда где?! Где правда? Римляне кальсон не носили! У них были голые ноги!

И когда в спектакле на лестнице появился Цезарь, то каждый пожарный, опершись на копье, встал на своей ступеньке на одно колено уже без кальсон.

И перед зрителями и профессором Прочимусом открылось такое мужское пожарное могущество, что у нервных в зале от хохота случились истерика и заикание.

Это была новинка. Зеленый Прочимус написал письмо о голом натурализме. Режиссер метал громы о том, что голый натурализм – это другое. И что его система – это другая система, и что эта система и так далее – уже не помню. Но его уволили в администраторы.

Почему я об этом рассказал?

Потому что хотя искусство и наука у нас равны, но наука, повторяю, гораздо равнее.

Наконец однажды Субъект спросил меня:

– Как вы это делаете?

– Что именно?

– Перемещаетесь во времени… Я же вас узнал. Это было в поезде.

Отрицать было бессмысленно и недостойно тебя, дорогой дядя.

– Я ныряю только в прошлое, – говорю.

– Почему?

– Но ведь оно уже было?

– Было.

– Потому и ныряю туда.

– А в будущее нельзя?

– Как можно быть там, где еще ничего нет? Будущее – это то, что придумают потомки, но их тоже еще нет.

– Ну хорошо, а как вы ныряете в прошлое?

Пришлось ему рассказать мое открытие.

– Эйнштейн постановил, что ежели улететь далеко-далеко со скоростью света, то ты останешься молодым, а все остальные на Земле значительно постареют, то есть ты уйдешь как бы в их прошлое.

– Это известно. Дальше.

– Но зачем шляться в такую даль, – говорю. – Можно сделать наоборот.

– То есть?..

– Если пролететь с такой скоростью не 300 000 километров, а один километр, то отстанешь от жизни на одну трехсоттысячную долю секунды. То есть для остальных – ты ушел в прошлое на одну трехсоттысячную секунды.

– Как?.. Ах да… – сказал он.

– И выходит, что чем меньший путь я пройду с этой скоростью, тем больше все, кроме меня, постареют. Близко и сердито.

– Чушь какая-то… Вы меня совсем запутали.

– Еще неизвестно, кто кого запутал. У Эйнштейна свой парадокс, у меня свой.

– Ну и что из него вытекает?

– А то, что если я с такой скоростью пролечу, скажем, не километр, а миллиметр, то я, не сходя с места, дико помолодею против остальных, то есть уйду в ихнее прошлое.

– Ты просто законсервируешься! – закричал он. – А не помолодеешь! А они будут жить!

– Верно, – говорю. – Но если я с такой быстротой промчусь путь, равный расстоянию между двумя электронами вещества моего же собственного тела, то я уйду в свое прошлое.

– Что? – спросил он, побледнев. – Ах да…

– Я начал это проделывать еще в восьмом классе четыреста двадцать пятой средней школы Сталинского района города Москвы. Теперь ее нет. Там теперь автомобильный институт. А какой был спортзал… Лучший в районе, может быть, даже в Москве.

Он долго молчал.

– А как же вы возвращаетесь?

– Вот тут я пролетаю огромное расстояние и возвращаюсь в сегодняшний день, который когда-то, в восьмом классе, был моим будущим.

Он опять долго молчал, а потом спросил традиционно:

– А когда вы находитесь в прошлом, вы меняете в нем что-нибудь и тем влияете на будущее? Брэдбери, например…

– При чем тут Брэдбери? Я ведь не сегодняшний туда попадаю! Я просто молодею и делаю те же глупости.

– Зачем же летать?

– Чтобы на этот раз исследовать глупости, и возвращаться, и влиять на будущее. Любое исследование – это исследование прошлого. Будущее не исследуешь. Его надо изобретать. Сегодня.

– Верно, – сказал он. – Иначе глупости повторяются… Но ведь в принципе можно узнать и будущее, – воскликнул он. – Пролететь огромное расстояние, немножко за это время постареть, узнать будущее. Потом вернуться в настоящее.

– Можно.

– Почему же вы этого не делаете?

– Потому что увижу будущее, которое сложится без моего участия. Я уже там бывал и все видел. Теперь я хочу придумать, как на него повлиять. Опыт черпается в прошлом, а влиять можно только на будущее. Брэдбери ошибался.

Он вздыхал, вздыхал, потом сказал печально:

– Значит, после восьмого класса вы уже знали, что будет война. Почему же вы на нее не повлияли?

– А как?

– Верно… Чем может повлиять мальчишка?

– Прошлый мальчишка не мог. А нынешний – узнает то, что я сейчас для него придумаю. Если придумаю…

– А ну рискнем… – сказал он.

Он встал, остекленел с вытаращенными глазами и бревном упал на пол.

Еле откачали.

– Я хотел передвинуться на миллиметр, – сказал он.

– Вы забыли, что это надо делать со скоростью света.

– Ах да… – сказал он. – Я забыл… А как вы это делаете?

Хрен я ему скажу.

– А возвращаясь, надо одолеть огромное расстояние, – говорю. – На Земле такого нет.

– Вот! – воскликнул он. – Вы пришелец!

– Да ни в коем разе, – говорю. – Пришельцы еще не прилетали.

– Ну ладно, – сказал он разочарованно. – Не надо… Не очень-то и хотелось… Так, может, вы доктор и есть?

– Если придумаю – буду.

– А что? Намечается идея?

– Так… Кое-что… – говорю. – Надо проверить.

– Ну хоть намекните… В какой области?

– Уже намекал… Область гигантская, – говорю. – В ней гигантский опыт поведения, который совершенно не берут в расчет.

– Что же? Наука?

– Что вы, что вы! – говорю. – Как раз ее опыт только и учитывают…Нет, – говорю, – искусство. Опыт искусства не учтен. Потому что хотя наука и искусство по закону равны, но наука гораздо равнее.

Дорогой дядя, после этого мы расстались. И больше в этот день он не появлялся.