Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

было нечем дышать».

Карлос Пельисер работал как полицейский-регулировщик, оттесняя толпу, когда люди вплотную окружили Фриду, настаивая на том, чтобы гости соблюдали очередность и по одному подходили поздравить художницу. Когда к ее кровати подошли «фридос», Фрида сказала: «Останьтесь со мной, chamacos (милые)», но им не удалось задержаться, потому что другие поклонники оттеснили их.

Спиртное лилось рекой. Шум разговоров пронзали звуки смеха, когда люди видели знакомые лица. Это был один из тех приемов, когда возбуждение достигает предела. Все признавали выставку важным событием. Карлос Пельисер утирал слезы, читая свою поэму о Фриде, которая выпивала вместе со всеми и пела corridos (баллады) с гостями. Она попросила писателя Андреса Энестросу спеть «Ла Льорону» («Плачущую»), а Конча Мичел исполнила другую ее любимую песню. После того как большинство друзей перецеловали Фриду, все стали вокруг кровати и запели:

Esta noche m’emborachóNiňa de mi conazón.Maňnana será otro diaVerán que tendo razn.(Сегодня вечером напьюсь,дитя моего сердца.Завтра будет другой день,и ты увидишь, что я был прав.)

Когда доктор Веласко-и-Поло сказал Диего, что Фрида, должно быть, устала и ее нужно отвезти домой, Диего был слишком увлечен празднеством, чтобы придать этому значение. Он отмахнулся от доктора, почти выругавшись:

«Anda, hijo, te voy a dar!» (Проваливай, сынок, или я помогу тебе это сделать!)

Подобно сахарным черепам или улыбающимся Иудам, которых Фрида так любила, открытие ее выставки было столь же пугающим, сколь и веселым.

«Все калеки Мексики пришли поцеловать Фриду», – вспоминает Андрес Энестроса и описывает разных мексиканских художников, присутствовавших на выставке:

Прибыла Мария Искьердо, которую поддерживали ее друзья и родственники, потому что она была инвалидом. Гоития, больной, похожий на привидение в своей крестьянской одежде и с длинной бородой, добрался из своей хижины в Хочимилко. Среди гостей был сумасшедший Альсо Родригес Ловасо. Пришел восьмидесятилетний доктор Алт. У него была седая борода и костыли, потому что одну ногу ампутировали. Но он ничуть не печалился. Он наклонился над Фридой и принялся неистово хохотать по поводу того, как смешна смерть. Они с Фридой посмеялись над его ногой, и он попросил людей не смотреть на него с жалостью, потому что у него отрастет новая нога, гораздо лучше прежней. Смерть, говорил он, только выход, если вы потерпели неудачу в этой короткой жизни. Все это было похоже на карнавал монстров, как на картинах Гойи, или даже на празднество в доколумбовом мире, с его кровью, увечьями и жертвами.

«Фрида была очень сосредоточенная, но уставшая и больная, – вспоминает Монрой. – Нас так порадовало то, что можно увидеть все ее работы, собранные в одном месте, и то, что столько людей любит ее».

Но бывшие ученики почувствовали, как и многие Фридины друзья, что вернисаж был своего рода психологическим эксгибиционизмом.

«Это было, – вспоминает Рэчел Тибол, – словно бы спектаклем, несколько похожим на сюрреалистическое действо, с Фридой, которая возлежала, как Сфинкс ночи, показывая себя в галерее вместе с картинами. Все это напоминало театр».

«Там были все, – говорит Мариана Морильо Сафа. – Фрида трепетно приветствовала пришедших. Но это была другая Фрида: она была неестественна. Казалось, что она думает о чем-то другом. Она играла в счастье, но игра давалась ей с трудом».

Фрида была поражена успехом выставки. Так же была поражена и хозяйка галереи. Лола Альварес Браво вспоминает: «Мы были удивлены, что об этом слышали еще где-то за пределами Мексики».

Галерея продлила выставку на месяц, по требованию публики и прессы, превозносящей героическое присутствие Фриды на вернисаже с тем же восхищением, как и ее работы.

Живописец, поэт и серьезный критик Хосе Морено Вилья написал в «Новедада» статью, которая отдается эхом и до нынешнего дня: «Невозможно разделить жизнь и работу этого необыкновенного человека. Ее картины – это ее биография».

В журнале «Time» был опубликован отчет о Фридиной выставке, статья о ней называлась «Мексиканская автобиография». Заканчивается она зловещим утверждением по поводу ее физического и морального состояния:

После того как Мехико на прошлой неделе посмотрел выставку Фриды Кало, все могли понять, насколько трудна ее реальная жизнь. И она становится все труднее. В последнее время ее состояние стало ухудшаться; друзья, которые помнят ее как пухленькую, энергичную женщину, были в шоке от ее изможденного вида. Теперь она не может стоять больше десяти минут, и надвигается угроза гангрены на ноге. Но каждый день Фрида Кало ведет войну, она садится в кресло, чтобы писать – хотя бы немного. «Я не больна, – говорит она, – я поломана. Но я счастлива, что жива и что это продлится столь долго, сколько я смогу писать».

Диего в автобиографии с гордостью и удовольствием вспоминал о Фридиной выставке: «Для меня самым волнующим событием 1953 года была персональная выставка Фриды в Мехико в апреле. Всякий, кто посетил выставку, не мог не восхититься ее великим талантом. Даже на меня произвело впечатление, когда я увидел все ее работы, собранные вместе». Но также он вспоминал, что на открытии Фриде трудно было даже говорить. «Без сомнений, она осознавала, что ей недолго жить».

Фрида, быть может, и была обессилевшей и «сломанной», но она прощалась с жизнью в своем жизнеутверждающем стиле. В дневнике Фрида составляет перечень – своего рода поэму, – который висел на стенах выставки, там фигурируют некоторые образы – «Маленький олень», «Цветок жизни». Последним, отделенным от всех остальных, было «Дерево надежды».

Молчаливая жизнь…дающая миры.Раненый олень.Одежды теуаны.Лучи солнца,скрытые ритмы.«Маленькая девочка Мариана».Фрукты, которые совсем как живые.Смерть сохраняет их на расстоянии —линии, формы, гнезда.Руки строят,открытые глазамногих Диего, полные чувств.Все слезы —все очень чистые.Космические правды,которые живут беззвучно.______________________________Дерево надеждыстоит прямо.

24. Ночь накрывает мою жизнь

«Я собиралась оставить колечко для нее». Аделина Сендехас вспоминает день в августе 1953 года, когда после полугодовых колебаний доктора Фриды решили, что должны ампутировать ее правую ногу.

Она говорила мне, что всегда хотела иметь павлинье колечко. Я попросила нарисовать его. «Посмотри, – сказала она мне, – у меня есть здесь несколько маленьких камешков. Пойди на улицу и поищи еще». Я собрала кучку маленьких камешков и принесла их ей.

Прибыл доктор Фариль. Он очень торопился и сказал: «Давайте посмотрим ногу», потому что к этому моменту боль стала невыносимой. Диего был в отчаянии, и она принимала ужасающее количество наркотических препаратов.

Впервые за много лет я увидела ее ногу. Она была настолько искалеченной, сморщенной, изуродованной, что я не могла понять, как ей удается впихнуть ногу в ботинок. Двух пальцев не хватало. Доктор осмотрел ногу и задумался. Фрида спросила: «Что, доктор; вы собираетесь ее отрезать? Или другие пальцы? Эти два отрезайте сразу же». И он сказал ей: «Знаете, Фрида, бесполезно ампутировать пальцы, все из-за гангрены. Думаю, пришел момент, когда нужно удалять ногу».

Если бы вы слышали, как