Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

но резкий, режущий глаз. Моделирование объекта и его поверхности настолько приблизительны, что апельсин теряет свои очертания, становится некруглым; арбуз больше не выглядит сочным. В нескольких ранних натюрмортах Фрида среди фруктов рисовала своих попугаев. Хитро поглядывая на зрителя, они придавали картине особое очарование. Теперь попугаев сменили голуби, сделанные в грубой, торопливой манере.

И содержание поздних натюрмортов так же будоражит, как и манера письма, как их стиль. Фрукты больше не лежат на столе, теперь они разбросаны по земле или под открытым небом. Несколько натюрмортов делятся на ночь и день, где в солнце и луне отражаются формы фруктов. Выбор натюрморта как темы для живописи не сочетается с чувством домашнего благополучия. Большинство художников пишут натюрморты с фруктами, потому что это наиболее удобные объекты, имеющие эмоционально нейтральные очертания и цвета, позволяющие свободно ими манипулировать, не то что, скажем, пейзаж или портрет. Фридины натюрморты, наоборот, обладают апокалиптическим звучанием. У солнца есть лицо, полная луна – нечто эмбриональное. На ее поверхности видно некое зайцеподобное создание, напоминающее о хорошо известном резном камне, представляющем собой ацтекского бога pulque (браги), которого Ривера написал на луне в своей фреске «Тласолтеотле, бог созидания» в Госпитале де ла Раса (1952–1954).

Pulque, этот опьяняющий напиток, своего рода «сок забвения», так любимый страдающими мексиканскими бедняками, долгое время (вместе с текилой и бренди) служил для Фриды болеутоляющим средством. Но теперь, для того чтобы заглушить боль, она стала принимать все большие и большие дозы лекарств. Размашистые мазки кистью и ослабление ее художнического контроля над собой были симптомами воздействия этих «лекарств».

«Стиль ее последних картин показывает тревогу, – говорит доктор Веласко-и-Поло, – и констатирует именно то беспокойное возбуждение, которое возникает при наркотической зависимости». Фрида, занимаясь живописью, всегда была очень аккуратной, но теперь ее руки и одежда были покрыты пятнами краски, и это, как свидетельствует Юдит Феррето, приводило Фриду в отчаяние.

Стиль ее тоже пострадал, потому что Фрида торопилась. Она торопилась, поскольку ей нужно было заканчивать картины по заказу, чтобы иметь деньги и для покупки лекарств, и для финансовой помощи Диего. (Однажды, в трудную минуту, Диего решился продать подарок Марии Феликс. Фрида, хотя и была в этот момент очень больна, заявила своей медицинской сестре: «Завтра я должна писать. Не знаю, как это у меня получится… Я должна делать деньги. У Диего совсем нет баксов».) Или она спешила писать потому, что могла заниматься живописью совсем недолго, ибо приходилось уступать боли или вялости, которая наступала от переизбытка болеутоляющих лекарств. А самое главное, она торопилась, потому что чувствовала приближение смерти.

Но, даже когда ее живопись стала более небрежной и сумбурной, Фрида изо всех сил старалась сохранять равновесие и упорядоченность в своем искусстве. В дневнике 1953 года есть два наброска натюрмортов, в которых она пытается достигнуть гармонии, вводя золотое сечение. Чувствуя, как художническая точность ускользает из ее пальцев, она вводит точность абсолюта.

В это время Фрида больше всего дружила с Марией Феликс, Терезой Проэнсой, Еленой Васкес Гомес и с художницей Мачилой Армидой. Имена этих женщин, вместе с именами Диего и Ирены Бохус, написаны розовой краской на стене ее спальни. Фрида говорила, что ее дом – это их дом. Хотя ее посещали и мужчины-друзья, например Карлос Пельисер или кто-то из качучас, она уже превратилась в такого инвалида, что ей была тяжела мужская компания.

Несколько старых друзей составляли интимный кружок, который существовал рядом с ней, как королевская гвардия. Но было что-то горькое в этом собрании женщин вокруг Фриды в ее последние годы. Выходило, что как женщины являются теми, кто дает жизнь, так же они традиционно провожают и на тот свет.

Диего теперь всячески убеждал Фридиных подруг, упрашивая их побыть с ней рядом, навещать ее, остаться с ней на ночь. Иногда Фрида становилась слишком безудержной. Одна подруга была в шоке, когда при прощании Фрида так страстно поцеловала ее в губы, что женщина оттолкнула Фриду и та упала на землю. Рэчел Тибол вспоминает Фридину ярость, когда отвергла Фридины предложения; в результате Рэчел, которая жила с Риверами в Койоакане, пришлось переехать в студию в Сан-Анхеле, что вызвало у Фриды недоумение. Подозревая, что у Диего любовная связь с Тибол, в припадке ревности Фрида пыталась повеситься и умерла бы, если бы ее не спасла медицинская сестра.

Тибол также рассказывает о самоубийстве девушки, которая перенесла трепанацию черепа, она была сестрой одного из Фридиных заказчиков, к ее предложениям Фрида отнеслась с презрением.

Для девушки Фрида была навязчивой идеей, Фрида же ее отвергала. Когда я вернулась в студию в Сан-Анхеле, девушка воспользовалась моим отсутствием и, как звереныш, прокралась в дом, ища встречи с Фридой. Девушка сказала: «Если ты не подаришь мне свое внимание, я убью себя». Она спустилась в маленькую столовую, приняла яд, поднялась наверх и упала замертво у Фридиной кровати. Чучо позвал Диего, который начал неудержимо хохотать, а затем устроил так, чтобы тело тихо забрали и чтобы вся история не попала в прессу. В газетах так никогда и не появилось сообщения о том, что кто-то покончил жизнь самоубийством во Фридиной комнате.

По-другому, не как Кристина, Юдит Феррето была, вероятно, самой близкой для Фриды женщиной в последние годы. Алехандро Гомес Ариас вспоминает, что она была высокой, привлекательной, темноволосой женщиной, которая подчеркивала свою мужественность, надевая высокие черные сапоги. Но она была нежной. Как и многие личные медицинские сестры, Юдит испытывала к Фриде собственническую любовь. Она была убеждена, что знает, что́ лучше пациенту, а доктора, друзья, Диего – даже сама Фрида – этого не знают. Ее преданность временами была тиранической. Иногда Фрида бунтовала.

«Ты навязываешь мне вещи так, будто ты фашистский генерал», – протестовала Фрида. Время от времени сиделка настолько выводила Фриду из себя, что Фрида кричала на нее и даже била. Несколько раз Фрида выгоняла сиделку из дома, но только для того, чтобы потом позвать и сказать: «Ты – единственный человек, который сможет мне помочь». Юдит замечала, что, как правило, ее выгоняли, когда состояние больной резко ухудшалось.

Как и других людей, которых она любила, Фрида решила привязать медсестру к себе, но, когда ей это удалось, она почувствовала, что ее душит эта привязанность, и у нее возникло ощущение вины перед Юдит.

«Я думаю, что поддерживала твои чувства ко мне ради своей собственной выгоды, – говорила она Юдит. – Мне хотелось, чтобы ты меня любила, заботилась обо мне так, как ты это можешь делать, но при этом не слишком страдать… Многие мои друзья знают, что я мучаюсь всю свою жизнь, но никто не разделяет со мной этих мук,