Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

длинная ланцетообразная линия отсекает ее голову. Некоторые рисунки сопровождаются восклицаниями: «Мир, Революция!», «Вива Сталин, вива Диего!» или «Энгельс, Маркс, Ленин, Сталин, Мао!». (Фотографические портреты этих людей все еще висят на карнизе в ногах Фридиной кровати.)

В прошлом политика всегда привязывала ее теснее к Диего. Но теперь, когда она оказалась ближе к партии, чем Диего, ее положение стало более сложным. Она как кошка, выпустившая когти, набросилась на Троцкого, обвиняя умершего вождя во всех смертных грехах, начиная с трусости и кончая воровством, и утверждая, что только ее чувство гостеприимства не позволило ей возражать против того, что Диего пригласил Троцкого жить в их доме.

В интервью, опубликованном в ведущей мексиканской газете «Excélsior», Фрида говорила:

Однажды Диего сказал мне: «Я собираюсь послать за Троцким», и я ответила ему: «Слушай, Диего, ты совершишь страшную политическую ошибку». Он привел мне свои доводы, и я уступила. Все в моем доме было подготовлено. El viejo (старик) Троцкий и la vieja (старуха) Троцкая прибыли с четырьмя гринго, они заложили кирпичами все окна и двери моего дома. Он редко выходил из дому, потому что очень боялся. Он раздражал меня с момента прибытия своим высокомерием, своим педантизмом, потому что думал, что он величина…

Когда я была в Париже, безумец Троцкий однажды написал мне: «Диего очень недисциплинированный индивидуалист, который не хочет работать для мира, а лишь работает на войну. Будь добра, убеди его вернуться в партию». Я ответила ему: «Я вообще не могу влиять на Диего, потому что Диего существует отдельно от меня, он делает то, что хочет, так же поступаю и я. Более того, ты обокрал меня, ты испортил мой дом, ты увез у меня четырнадцать кроватей, четырнадцать ружей и четырнадцать штук еще всякого добра». Он подарил мне только свою ручку, он даже увез лампу, он все стащил.

Потом Фрида заявила своей подруге, журналистке Розе Кастро:

Я была членом партии еще раньше, чем встретила Диего, и думаю, что я лучший коммунист, чем он или каким он был. Они вышвырнули Диего из партии в 1929 году, во время нашего бракосочетания, потому что он был в оппозиции. Я только начинала разбираться в политике. Я последовала за ним. Это моя политическая ошибка. И только десять лет назад (на самом деле пять. – Примеч. авт.) они восстановили меня. К сожалению, я не была активным членом из-за своей болезни, но никогда не отказывалась платить, не отказывалась от любой информации и от революций всего мира. И теперь я продолжаю быть коммунистом и антиимпериалистом, потому что такова наша линия в мире.

Живопись тоже была способом поддержания отношений с миром, и Фрида чувствовала себя более счастливой и более здоровой, когда писала.

«Многое в этой жизни теперь надоедает мне, – говорила она, – и я все боюсь, что устану от живописи. Но, правда, я все еще страстно влюблена в нее».

Прикованная к дому и нередко к постели, Фрида по большей части писала натюрморты – фрукты из своего сада или с ближайшего рынка, которые можно было положить на прикроватный столик. Оттого, что в этих натюрмортах видна большая связь фруктов с фоном, чем это было в натюрмортах 1930-х и 1940-х годов, можно почувствовать, что Фрида находится совсем близко от объектов своего изображения и обожания. В запертом мирке лежачей больной предметы, составляющие натюрморт, расположены на расстоянии вытянутой руки. Важно то, что ее фрукты, вполне созревшие и соблазнительные, при этом иногда хоть как-то, но повреждены. Даже если Фриду радует их чувственная красота и приводит в восторг их принадлежность ко всей природе, она осознает всю быстротечность этой прелести.

И всегда, когда пишет некий объект, делает его похожим на себя. Ее арбузы и гранаты взрезаны и открыты, сочные сердцевины, наполненные семенами, заставляют нас вспоминать ее автопортреты и ее ассоциации боли с сексом. Иногда она всего лишь слегка приоткрывает кожуру фрукта. Или втыкает в мякоть маленький флагшток, напоминая о стрелах, шипах и спицах, которые истязают ее собственную плоть в автопортретах. В одном «Натюрморте» 1951 года (ныне утерянном) флагшток с его острым кончиком неожиданно появляется в темной глубине фрукта; в другом – рана источает три-четыре капли сока, что также бывает на автопортретах Фриды, где по щеке бегут три слезы. В этом натюрморте рядом с дыней изображена одна из Фридиных керамических доколумбовых собак из Колимы, и, хотя пес сделан из глины, глаза его печально слезятся. Во многих поздних натюрмортах у кокосовых орехов появляются лица с круглыми глазами, которые залиты слезами. Идентификация художника с изображением настолько сильна, что фрукты, которые Фрида укладывает для натюрморта, плачут вместе с ней. Фриду начало тревожить содержание ее живописи в связи с тем, что возросла ее преданность коммунистической партии.

«Я очень огорчаюсь из-за своей живописи, – писала она в дневнике в 1951 году. – Главное, надо изменить ее так, чтобы она стала хоть чем-то полезной, поскольку до сих пор я писала всего лишь выражение собственных чувств, но это абсолютно не годится для того, чтобы мои картины служили партии. Я должна сражаться изо всех сил за то малое и позитивное, что позволяет мне сделать мое здоровье, во имя помощи Революции. Единственная причина, чтобы жить».

Фрида пыталась политизировать натюрморты, вводя в них флаги, политические лозунги и голубей, устраивающих гнезда среди фруктов. (В эти годы Ривера тоже использовал голубя как символ; Сталин, например, держит голубя в «Ночном кошмаре войны и мечте о мире».) К концу 1952 года Фрида ощутила некий прогресс на пути к социалистическому искусству.

«Впервые в жизни моя живопись старается помочь линии, проводимой партией, – пишет она в дневнике. – Революционный реализм». Но на самом деле Фридины натюрморты – это гимн природе и жизни. Она понимала, насколько они специфически живые, когда назвала один из натюрмортов (написанный в 1952 году) Naturalesa viva, что означает «живая натура», в противовес обычному испанскому термину для натюрмортов – Naturalesa morte, т. е. «мертвая натура». Неспокойны не только фрукты и манера письма, но даже надпись, проходящая понизу картины, пульсирует жизнью, слова образованы из ползущих усиков и завитков.

Натюрморты, написанные в 1951 году и раньше, искусны и точны по технике, они наполнены изысканными деталями, скрытым тонким остроумием. К 1952 году Фридин стиль радикально переменился, последние натюрморты не оживленные, а возбужденные. В них появляется какая-то дикая настойчивость, как будто Фрида бьется в поисках чего-то более прочного, будто ищет плот в бурном море непостоянства. Мазок становится более свободным, она потеряла особую точность миниатюриста. Ее характерные маленькие, любовные мазки уступили место беспорядочным и неистовым. Колорит больше не чистый, не вибрирующий,